была стена воды десятиметровой высоты. Вода, крутящая глыбы камня и вырванные с корнем деревья. Корпус старого корабля треснул, как яйцо. Двигатель нейтрогенного типа работал на холостом ходу, когда защита полетела к чертям и… можно догадаться, что там творилось. Лакост был уже совсем близко. Взрыв разбил его мобиль о скалы.
– Где он?
– В Женевской клинике.
– Выживет?
– Должен.
– Это – все, Джабжа?
– Это все, Рамон.
Я вскочил.
– Сиди. Люди из «Мирного» должны прибыть через час. Нас сменят.
Мы сидели молча. Туан не возвращался. Легкий гул наполнял огромный конусообразный зал. Иногда на пепельных экранах проносились черные стремительные капли – это мчались мобили, посланные автоматическим командиром. И сколько бы их ни улетело, на выходе все равно стоял очередной корабль, готовый ринуться туда, где нужна помощь.
И еще сидели два человека, спокойные и безразличные с виду. Их очередь – тогда, когда бессильна будет самая совершенная, самая современная машина. Тогда один из них встанет и улетит. И если нужно, следом полетит второй.
Но пока этой необходимости не было.
Не появилась она и тогда, когда наконец прибыли четверо молчаливых, сдержанных парней, одетых в рабочие трики. Джабжа говорил с ними вполголоса. Потом подошел ко мне:
– Останешься здесь?
Я покачал головой.
– В Егерхауэн?
Я, кажется, усмехнулся.
– Но только не туда. У твоего мобиля нет защиты.
– Не бойся. Я просто полечу… – Я неопределенно махнул рукой куда-то вниз. – И потом я должен попасть на этот остров… Как его? Не имеет значения, Комитет «Овератора».
– Ты должен? – переспросил Джабжа.
– Я должен жить так, как жила она. А она знала. Если я не сделаю этого, я буду считать себя трусом.
– Ты никогда не будешь трусом, Рамон. Иначе она не любила бы тебя.
– Ты знал?..
– Я видел.
Мы вышли на площадку. Два мобиля стояли, как сторожевые псы, готовые прыгнуть в темноту.
– Тебе действительно нужно узнать это? – медленно, взвешивая каждое слово, проговорил Джабжа.
Я не ответил. Джабжа кивнул и направился к мобилю.
– Ты тоже летишь?
– Я к Лакосту. – Джабжа помолчал, глядя вниз. – Помнишь, ты спрашивал, зачем существует Хижина?
Еще бы я не помнил!
– Чтобы с людьми не случалось того, что с ним. Ну, прощай, Рамон.
– Прощай, Джошуа.
Он тяжело оперся на мобиль, так что машина качнулась. Потом обернулся ко мне:
– Вот отсюда она и улетела.
Створки люка захлопнулись, мобиль сорвался с места и исчез в темноте.
Она улетела отсюда.
Мне даже не нужно было закрывать глаза, чтобы увидеть: вот она наклоняется над экраном, вот поворачивается и идет – не бежит, а просто очень быстро идет. Идет легко и стремительно, как можно идти навстречу смерти, когда о ней совсем-совсем не думаешь, потому что главное – это успеть спасти кого-то другого. И великое Знание, принесенное «Овератором», не имеет никакого значения.
Она проходила мимо меня, и я видел – она даже не вспомнила об этом. Она проходила мимо меня уже в десятый, двадцатый, сотый раз, пока я не почувствовал, что частица ее легкости и стремительности передалась мне.
Я наклонился над алфографом. Комитет «Овератора»… «Тебе действительно нужно узнать это?»
Нет, мне это не нужно.
Я задал курс на маленькую кибернетическую станцию на берегу Байкала. Мобиль оторвался от площадки и ринулся вниз.
Я обернулся. Луна всходила как раз из-за горы, и черный силуэт склона, отсеребренный по самой кромке, стремительно уносился назад. Громады построек, опоясывающих вершину, были теперь лишь слабыми, едва заметными выступами. Контур показался мне знакомым.
Вверх по крутому склону карабкался леопард. Он был уже мертв, но он все еще полз, движимый той неукротимой волей к жизни, которой наделил его человек взамен попранного инстинкта смерти.
Вахта «Арамиса», или Небесная любовь Паолы Пинкстоун[1]
Повесть
…Можно спасти человека от любой неважной беды – от болезни, от равнодушия, от смерти, и только от настоящей беды – от любви – ему никто и ничем не может помочь.
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
На своей Земле
«Был конец августа, когда не пала еще на траву непрозрачная бисерная изморозь, но уже отовсюду, и вдоль и поперек, тянулись ощутимые лишь руками да лицом – когда попадут невзначай – паутинки, накрученные и наверченные по всему лесу толстопузыми травяными паучками. В лесу было прохладно и несолнечно, но не было в природе щедрой, осенней пышности. Увядание еще не пришло, но в чем-то, невидном и неслышном, сквозила уже грусть примирения с грядущим этим увяданием.
Тропинка выходила на опушку. Ираида Васильевна задержала шаг и свернула правее, где сбегали с поросших сосною невысоких холмов серебристые оползни оленьего мха. Но внизу, в ольшанике, темнела канава, полная до краев зеленоватой кашицей ряски.
Ираида Васильевна кротко вздохнула и вернулась на тропинку.
За спиной безмятежно, по-весеннему, запела малиновка. Был конец августа, вечерело, и никто еще ни о чем не догадывался.
Митька, сопя в розетку короткого фона, уверенно вел своего кибера по футбольному полю. С шестью минутами до финального свистка 2:1 – это еще не блеск. Так ведь и проиграть можно. Металластовый верзила по диагонали пересекал пронумерованные квадраты поля, подкрадываясь к релейному капкану ворот. «Тихо, не зарывайся…» – шептал Митька, хотя его «четверка», передвигавшаяся по стадиону в строгом соответствии со звуковыми командами, выполняла лишь его, Митькину, волю, и «не зарывайся» – это, скорее всего, относилось к самому себе.
Митька прижался лбом к передней дверце игровой кабинки. Сквозь толстое стекло было видно, как внизу, под самыми ногами, плясали над мячом двое: своя, оранжевая «двойка» и голубая неповоротливая «шестерка». Все было правильно. Сейчас голубые будут в луже.
Теперь можно было ждать отпасовку. Митька сунулся носом в микрофон:
– Миленький, не зевай, смотри на Е-6, смотри на Е-6… смотри на Е-7… возьмешь мяч и пробьешь на Б-13…
А на Б-13 – самая сила: Фаддей. Митька мог положить голову под мобиль, что Фаддей разгадал всю комбинацию и настраивает своего кибера именно на Митькин пас. Митька приподнял плечи и навис над игровым пультом. Сейчас…
– Бери мяч! Бей на Б-13!
Поздно, голубенькие! Надо уметь манипулировать! Влетели в квадрат вшестером, как жеребята, а мяч-то – у Фаддея. Митька локтем отодвинул фон, вжался в стекло.
– Тама! Тама-а-а! – раздался из фоноклипса дикий рев несуществующих трибун.
Значит, мяч коснулся сетки.
Эти вопли были последним достижением пятых классов: как-то ночью на сетки ворот, кроме судейских датчиков, были подключены магнитофонные рамки. Очевидцы утверждали, что тренер по кибернетическим играм долго смеялся, но – ничего, не
