на Землю. И теперь будет так же. Ты – моя Земля, мое счастье и вся жизнь моя. И что мне до того, что сейчас я не нужен тебе. У нас с тобой еще всё впереди… Если только там, куда я возвращаюсь, ничего не произошло за эти несколько часов. Но ничего не могло произойти. Что – несколько часов перед целым годом? Ничего не могло произойти. Ну вот и мои горы. Скажи мне на прощанье несколько вежливых, ничего не значащих слов. Они действительно ничего не будут значить после тех минут, когда я держал твою руку и смотрел на тебя – на вторую Илль, прячущуюся под белокурым париком датчанки. Ну, придумывай же эти слова – вот ведь и синяя долина Егерхауэна.
Наш мобиль тихо скользнул вниз и повис там, где обычно я выходил, когда возвращался после наших встреч в Хижине. Илль повернулась ко мне, тихонечко вздохнула, как тогда, в самый первый раз, и сказала:
– Больше не буду тебя выкрадывать. А сегодня не могла иначе. Я ведь люблю тебя, Рамон.
Я схватил ее за руки и замер, глядя снизу на ее губы. Сейчас она скажет, что это не так. Она перепутала. Пошутила. Сошла с ума. Но я увидел, что это правда, но только ничего больше не будет и она не переступит того заколдованного круга, которым сама себя очертила.
– Я сказала. А теперь – иди.
– Что-о? – Во мне вспыхнула какая-то веселая, буйная ярость. – Идти? Теперь?
Одной рукой я обхватил ее так, что она не могла и шевельнуться, а другой нащупал кнопку вертикального полета. Нас швырнуло об стенку, и мобиль, задирая нос кверху, полез в высоту. Четыре тысячи метров… Пять… Пять с половиной… Мы задыхались. Мобиль шел почти вертикально, и волей-неволей я ее выпустил. Она вскинула руки к пульту, и мобиль, описывая плавную дугу, помчался куда-то на юг на самой дикой скорости. Теперь мы шли вниз, и сквозь прозрачное янтарное дно я видел, как мелькают смутные контуры лесов, городов и озер; Илль теперь тоже сидела на полу, опираясь плечами на сиденье и запрокинув голову, и мне казалось, что она уплывает от меня по стремительно мчащемуся потоку, и я вижу мельканье причудливого дна, тянущего ее к себе.
Ну же, тони, гибни, исчезай! Мы посмотрим, кто кого. Мы посмотрим, как это я позволю тебе уплыть от меня.
– Сударыня, могу я прилечь к вам на колени?
– Нет, мой принц!
– Я хотел сказать – положить голову к вам на колени…
– Нет, Рамон.
– Да, Илль! И не смотри на меня так. Я ведь все посмею. Все, чего хочу я… и чего хочешь ты. Не вырывайся. Я буду груб. Я знаю, что ты сильнее меня. К черту всех хрупких и беззащитных. С тобой можно только так. Ты ведь сама этого хочешь.
– Откуда…
– Не спрашивай. Знаю.
– Нет.
– Скажи, что все – неправда, и я разобью мобиль.
– Я люблю тебя, Рамон. С того утра, как увидела тебя на набережной. Почти год назад. Я прилетала к отцу и видела тебя. Я только видела тебя. Не целуй меня. Мне нужно только видеть тебя.
Ее голова лежала на моих ладонях. И она хотела, чтобы я не целовал ее.
– Ты слишком близко. Я не вижу тебя.
– Это – губы. Это – руки. Это – сердце. Все.
– Нет, – прошептала она. – Это не все.
И тут я понял. Она видела меня – не одного.
– Это – все! – крикнул я. – Все! Слышишь? Эта скорлупа – и мы. И никто больше!
– Нет, ты сам знаешь, что нет.
– Тогда зачем же все это? Поверни мобиль обратно.
Рука ее приподнялась – и упала. И я вдруг понял, что от ее силы и мужества не осталось и следа. И еще я понял, что мои губы были первыми, и огромная нежность к этим тихим рукам, зацелованным мною, поднялась и переполнила меня. Я приподнял ее и прижал к себе.
– Илль, – шептал я, не отрываясь от ее губ и чувствуя, что эта нежность будет моим последним разумным человеческим ощущением. – Моя Илль. Моя.
– Нет. Нет. Нет.
– Все равно – да или нет. Теперь уже все равно. Ты любишь меня. Я люблю тебя.
– Но этого ведь так мало…
Она еще пыталась спрятаться за шаткую ограду слов, но я закрыл ее губы своими губами и целовал их, пока хватало дыхания. Но когда его не хватило, я услышал:
– Ты знаешь, отчего умирает Сана Логе?
Господи, если бы я ослышался!
– Они полетели на твой буй. Пять летчиков и она – врач. Они полетели за тобой. Корабль шел до тех пор, пока не почувствовал излучения. Тогда они вернулись, и… Теперь очередь Саны.
– Почему это знаешь ты?
– Мне сказал Патери Пат.
Так вот что сказал ей Патери Пат!
– Почему этого не знаю я?
– Значит, так хочет Сана Логе. И я на ее месте не сказала бы.
– Почему?
– Не знаю. Наверное, у меня было бы ощущение, что я прошу у тебя благодарности за то, что я сделала.
Я положил руки на колени и опустил на них голову. Мобиль резко накренился, помчался еще быстрее. Я не знаю, сколько мы летели. Наконец он скользнул вниз и остановился.
– Я не должна была говорить тебе этого. Она сама никогда бы не сказала.
– Да, она не сказала бы.
– Прощай.
Я посмотрел на нее:
– Я люблю тебя, Илль.
Она кивнула.
Я неловко вылез. Мобиль рванулся вверх так, что меня отбросило в сторону. Я поднялся и пошел к дому.
Сана сидела в глубоком кресле. Я вошел и остановился. Если бы я знал, что сказать! Я стоял и разглядывал ее. Даже не ее. Платье. Она надела самое причудливое. Прическу. Она выбрала самую изящную. Она всегда умела убирать свои волосы. Тяжелые, с матовым отливом волосы. Волосы цвета… Педеля.
– Сядь, Рамон.
Хорошо. Пусть она говорит. Сегодня я буду слушать ее не так, как всегда. Как это сказала Илль – чувствовать благодарность. Я буду чувствовать благодарность. Какое хорошее слово! Оно исполнено уважения и совсем не обязывает к любви. Я наклонил голову. Мне не хотелось, чтобы она разбиралась в моей мимике. Ведь сама она не требовала от меня благодарности. И никогда не потребует.
– Мне тяжело говорить об этом, Рамон, но я не хочу, чтобы после того, как меня не станет, тебе рассказывали об этом посторонние люди. Помнишь, в день нашего расставания я дала тебе слово не улетать с Земли. Но я его не сдержала.
