все так неприятно. Посему отправляйтесь-ка лучше к бею и постарайтесь, чтоб он распорядился насчет скота и ячменя. Иначе мы отчалим с наступлением ночи.
Желая подчеркнуть, что надо торопиться, Таплинг взглянул на солнце.
— Я поеду. — Дюра примиряюще развел руками. — Я поеду. Но умоляю вас, не отчаливайте. Быть может, его высочество в гареме. В таком случае никому не дозволяется его беспокоить. Но я попытаюсь. Зерно уже здесь, в касбе[30]. Нужно только пригнать скот. Прошу вас, не беспокойтесь. Умоляю вас. Его высочество не привык торговать, тем более торговать по обычаю франков.
Дюра подолом вытер потное лицо.
— Простите меня, — сказал он. — Я плохо себя чувствую. Но я отправлюсь к его высочеству. Умоляю, подождите меня.
— До заката, — непреклонно отвечал Таплинг.
Дюра окликнул слугу-негра — тот скрючился под ослиным животом, прячась от солнца, — и с усилием взгромоздил жирное тело на ослиный круп. Снова вытерев лицо, он в некотором замешательстве взглянул на англичан.
— Ждите меня, — были его последние слова.
Ослик затрусил обратно к городским воротам.
— Он боится бея, — сказал Таплинг, провожая консула взглядом. — По мне, лучше двадцать беев, чем один разъяренный адмирал сэр Джон Джервис[31]. Что он скажет о новой задержке, когда флот и так на голодном пайке? Он мне кишки выпустит.
— От мавров пунктуальности ждать не приходится, — произнес Хорнблауэр с беспечностью человека, который сам ни за что не отвечает.
Но подумал он о британском флоте, который без друзей, без союзников, ценой отчаянных усилий поддерживает блокаду враждебной Европы перед лицом превосходящих сил противника, штормов, болезней, а теперь еще и голода.
— Посмотрите-ка! — вдруг сказал Таплинг.
В пересохшей сточной канаве появилась большая серая крыса. Она села и принялась осматриваться, не обращая внимания на яркий солнечный свет. Таплинг топнул на нее ногой, но и тогда крыса не особо встревожилась. Он снова топнул, она попыталась спрятаться обратно в водосток, оступилась, упала, немного подергалась, потом поднялась на лапки и исчезла в темноте.
— Старая крыса, — сказал Таплинг. — Наверное, из ума выжила. Может, даже слепая.
Ни слепые, ни зрячие крысы Хорнблауэра не волновали. Он пошел к баркасу, дипломат следовал за ним.
— Максвелл, разверни-ка грот, чтобы он давал нам немного тени, — сказал Хорнблауэр. — Мы останемся здесь до вечера.
— Как все-таки хорошо в мусульманском порту, — сказал Таплинг, усаживаясь на швартовую тумбу рядом со шлюпкой. — Не надо волноваться, что матросы сбегут. Не надо волноваться, что они напьются. Всех-то и забот что бычки да ячмень. И как поджечь трут.
Он вынул из кармана трубку, продул и собрался набивать. Грот затенял теперь шлюпку, и матросы уселись на носу, переговариваясь вполголоса, другие поудобнее расположились на корме. Шлюпка мерно покачивалась на легкой зыби. Ритмичное поскрипывание кранцев между шлюпкой и причалом убаюкивало, город и порт дремали в послеполуденный зной. Однако живой натуре Хорнблауэра тяжело было сносить длительное бездействие. Молодой человек взобрался на пристань, прошелся туда-сюда, чтобы размять ноги. Мавр в белом одеянии и тюрбане нетвердой походкой вышел на солнечный свет у края воды. Его качало, и он широко расставлял ноги, пытаясь сохранить равновесие.
— Вы говорили, сэр, что мусульманам запрещено употреблять спиртное? — спросил Хорнблауэр сидевшего на корме Таплинга.
— Не то чтоб совсем запрещено, — осторожно ответил Таплинг, — но спиртное предано анафеме, поставлено вне закона, и его трудно достать.
— Кое-кто ухитрился его достать, сэр, — заметил Хорнблауэр.
— Дайте-ка глянуть, — сказал Таплинг, вставая.
Матросы, наскучившие ожиданием и всегда интересующиеся насчет выпивки, тоже перелезли на пристань.
— Похож на пьяного, — согласился Таплинг.
— Набрался до краев, — сказал Максвелл, когда мавр пошел полукругом.
В конце полукруга мавр упал ничком, из-под длинной одежды высунулась коричневая нога и тут же втянулась обратно. Теперь он лежал без движения, положив голову на руки. Упавший на землю тюрбан обнажил бритую голову с прядью волос на макушке.
— Лишился мачт, — сказал Хорнблауэр.
— И сел на мель, — закончил Таплинг.
Мавр лежал, ни на что не обращая внимания.
— А вот и Дюра, — сказал Хорнблауэр.
Из ворот вновь появилась массивная фигура на осле. Следом, тоже на осле, ехал другой дородный мавр. Обоих осликов вели слуги-негры. Сзади шли человек десять темных личностей, чьи мушкеты и подобие формы выдавали солдат.
— Казначей его высочества, — представил Дюра, когда оба спешились. — Явился получить золото.
Дородный мавр высокомерно посмотрел на англичан. Солнце палило. Дюра по-прежнему обливался потом.
— Золото здесь. — Таплинг указал на шлюпку. — Оно на корме баркаса. Вы его увидите, когда мы увидим припасы, которые собираемся купить.
Дюра перевел его слова на арабский. Потом они с казначеем обменялись несколькими фразами, и казначей, очевидно, сдался. Он обернулся к воротам и махнул рукой. Видимо, это был условленный сигнал, потому что из ворот тут же выступила печальная процессия: длинная цепочка полуголых людей, белых, цветных, мулатов. Каждый сгибался под тяжестью мешка с зерном. Рядом шли надсмотрщики с палками.
— Деньги, — перевел Дюра слова казначея.
По команде Таплинга матросы принялись вытаскивать на причал тяжелые мешки с золотом.
— Когда зерно будет на пирсе, я прикажу отнести золото туда же, — сказал Таплинг Хорнблауэру. — Последите за ним, пока я загляну хотя бы в несколько мешков.
Таплинг подошел к веренице рабов. Открывая то один, то другой мешок, он заглядывал внутрь и доставал пригоршню золотистого ячменя. Некоторые мешки он ощупывал снаружи.
— Никакой возможности проверить все сто тонн ячменя, — заметил дипломат, возвращаясь к Хорнблауэру. — Полагаю, в нем изрядная доля песка. Таков уж обычай правоверных. Цена назначена соответственно. Очень хорошо, эфенди.
По знаку Дюра подгоняемые надсмотрщиками рабы затрусили к воде и начали грузить мешки на пришвартованный к причалу лихтер. Первые десять человек принялись раскладывать груз на дне лихтера, другие затрусили за новыми мешками. Тела их лоснились от пота. Тем временем из ворот появились два смуглых погонщика. Перед собой они гнали небольшое стадо.
— Жалкие заморыши, — произнес Таплинг, разглядывая бычков, — но плата учитывает и это.
— Золото, — сказал Дюра.
Вместо ответа Таплинг открыл один из мешков, вытащил пригоршню золотых гиней и водопадом ссыпал их обратно.
— Здесь пять сотен гиней, — сказал он. — Четырнадцать мешков, как вы можете видеть. Вы получите их, как только лихтеры будут загружены и снимутся с якоря.
Дюра усталым жестом вытер лицо. Ноги едва держали его. Он оперся на стоявшего позади спокойного ослика.
Бычков сгоняли по сходням другого лихтера. Еще одно стадо прошло через ворота и теперь ждало своей очереди.
— Дело идет быстрее, чем вы боялись, — сказал Хорнблауэр.
— Видите, как они гоняют этих бедняг, — нравоучительно произнес Таплинг. — Гляньте-ка! Дела идут быстро, если не щадить людей.
Цветной раб
