— С радостью, Михаил Ярославич, твой наказ исполню, — ответил сотник, и князь заметил, как загорелись глаза у Василька, который обрадовался возможности не просто навещать дом посадника, а почаще видеть его дочку.
Еще несколько саженей — и торговые ряды, а там уж и до терема княжеского рукой подать, и тут князь неожиданно почувствовал какое‑то волнение, что‑то заставило его оглядеться по сторонам. Он стал внимательнее всматриваться в лица встречных и почти сразу за снежной круговертью увидел ту, которую так долго безуспешно искал.
У калитки стояла Она. Темные глаза сверкали на нежном лице. Рыжеволосая девушка, стоявшая рядом с ней, смеясь, приветственно махала рукавичкой, а ее подружка лишь слегка взмахнула платочком и поднесла его к губам: то ли в смущении лицо попыталась прикрыть, то ли знак подала.
Князь так обрадовался долгожданной встрече, что тут же расплылся в улыбке и, сняв шапку, замахал ею, не сводя глаз с девушки. Толпа дружно отреагировала на этот жест, люди что‑то закричали радостно, но князь не понимал слов — их заглушал громкий стук его сердца, и одно слово шептали губы: «Нашел, нашел, нашел».
С этого мгновения князя словно подменили. Он с радостью разглядывал толпу, из‑за которой узкая улица стала еще уже, кивком отвечал на поклоны, и даже легонько потрепал по белокурой голове какого‑то ребенка, которого отец поднял повыше над толпой, чтобы сыну лучше было видно княжеский отряд. Когда князь увидел впереди на дороге несколько человек, среди которых выделялась массивная фигура Мефодия Демидыча, то он чуть было не соскочил с коня, чтобы обнять того как старого друга, но в этот момент за их спинами разглядел воеводу и жестом подозвал его. Однако Егор Тимофеевич с места не двинулся, а, расплывшись в улыбке, указал молодому князю на Мефодия.
Одной рукой купец прижимал к животу шапку, другой то и дело вытирал лицо, засыпаемое снегом, и, когда до князя оставалось всего несколько саженей, бухнулся на колени и почтительно склонил голову. Его примеру спешно последовали другие.
— Почто дорогу загородил? — спросил князь громко.
— Не серчай, Михаил Ярославич! — ответил Мефодий, подняв голову. — Благодарить мы тебя вышли за то, что внял ты просьбам нашим, помог добро вернуть. Вот потому и оказались мы здесь, спаситель ты наш!
— Что ж, разве князю не должно защищать людей, вверенных ему Богом? — с притворным удивлением спросил Михаил Ярославич. — Да и негоже, чтобы люди мои терпели убыток, — сказал он и миролюбиво добавил: — Ты бы поднялся с колен, что ли, Мефодий Демидыч!
— Так это! Да ведь не всегда получается по законам людским да Богом завещанным, — со вздохом проговорил купец и, не поднимаясь с колен, приступил к самому важному: — Мы тебе благодарны и хотим, чтобы ты, Михаил Ярославич, хлеб, что от бродней спас, взял бы для нужд своих, для дружины храброй.
— Кто ж такое надумал? — спросил князь.
— Все мы, вместе, — ответил Мефодий, и его товарищи дружно закивали. — Не откажи нам! Твоя ведь это ратная добыча! А для Москвы, ты, князь, не беспокойся, мы зерно привезем — не боязно теперь.
— Привезем!
— Уж точно!
— Да отправились уже, скоро будет в Москве, — заговорили купцы.
— Что ж, пусть по–вашему будет! — проговорил как бы неохотно Михаил Ярославич и приказал: — А теперь вставайте‑ка с колен, а то мы так и до дому не доберемся.
— Спаси тебя Бог, князь! — ответил Мефодий за всех и с помощью молодого мужика, уже вставшего с колен, стал тяжело поднимать свое грузное тело.
— Потому я к тебе и не стал подъезжать, — объяснил воевода, наконец‑то оказавшись рядом с князем. — Видишь, что хитрецы придумали!
— Не ты ли подсказал? — спросил князь с усмешкой.
— Да как можно! — удивился воевода. — Сами они!
— Ладно уж! — примирительно сказал Михаил Ярославич и опять усмехнулся: — Но ты это точно подметил: хитрецы. Свою выгоду из всего извлекут.
— Вот и я о том же, — подтвердил собеседник, который не забыл случай с кузнецом, одарившим самого князя. — Теперь вроде бы не ты сам взял то, что тебе по праву положено, а в дар получил. Вишь, какими умниками Москва богата.
— Это верно. Ну да Бог с ними, — спокойно ответил князь, — я все их уловки вижу. Меня им не перехитрить, если в чем провинятся, три шкуры спущу и любые дары не помогут.
— Я в этом, княже, не сомневаюсь. Ты вот лучше бы мне рассказал, как дело‑то было, — попросил воевода и попытался смахнуть снег, густо облепивший усы и бороду. — Гонец твой сказывал, что двоих людей мы в сече потеряли, да и посадник едва Богу душу не отдал.
— Расскажу, все расскажу, только дай до хором добраться, — как‑то устало проговорил князь и, помолчав, добавил: — Мы ведь не гулять шли. А сеча есть сеча, сам знаешь. Посадник жив чудом остался, а вот Николку‑то с Егором уже не вернуть…
За разговорами они не заметили, как пересекли пустынное в ненастье торжище, где княжеский отряд приветствовали одинокие прохожие, и миновали ворота. Здесь отряд разделился. Одна часть его, которую возглавил воевода, направилась к тому месту, где пленным ватажникам предстояло дожидаться решения своей участи, отдельно от них — в глубокий поруб — поместили Кузьку Косого. Обоз же, не останавливаясь, покатил к княжеским палатам. Та часть отряда, во главе которой был сам князь, повернула к усадьбе посадника.
Вот за снежной круговертью показались распахнутые тесовые ворота, рядом с ними темные фигуры. Не успел еще князь подъехать, как навстречу выбежали из ворот две женщины — жена посадника и его дочь, сразу догадался князь. Сердце его заныло, предвкушая тяжелый разговор, но говорить почти ничего не пришлось: опередив князя, с саней, которые везли раненого, быстро соскочил Федор и кинулся к матери, крича на ходу: «Жив он, мама! Жив!» Настасья вдруг словно обезножела, встала столбом, а сын, ухватив ее за руку, потащил к саням, над которыми уже склонилась Вера.
Михаил Ярославич молча наблюдал за всем происходящим, поняв, что говорить ничего не следует. Говори не говори, а пока близкие не удостоверятся, что глава семейства на самом деле только ранен, они никаких слов не услышат.
Настасья, сдерживая слезы, всматривалась в осунувшееся лицо мужа, а он в ответ виновато улыбался и что‑то негромко говорил. Вера, присев на край саней, осторожно поправила шапку, съехавшую отцу на самые брови, убрала упавшую на глаза седую прядь. Федор крутился возле них, без остановки приговаривая: «Я же сказал, он жив. Жив».
Наконец Настасья немного успокоилась и поняла, что из‑за своих переживаний совсем забыла о присутствии князя и его людей, и, не отходя от саней, повернула к нему голову и посмотрела исподлобья.
— Винюсь перед тобой, Анастасия Петровна, — не уберегли мы твоего мужа, — проговорил князь как можно мягче, — вишь, как дело обернулось. Но уверен, что Василь Алексич в родном доме быстро на поправку пойдет. Ведь так, Василь Алексич? — бодро спросил он, повернувшись к посаднику.
— Не сомневайся, княже, скоро в строй встану, — ответил тот хриплым голосом.
— Вот видишь, раз сам мои слова подтверждает, значит, так тому и быть. Ведь как я смог уже убедиться, слово мужа твоего твердое, с делом не расходится. Если что понадобится, или ко мне обращайся, или к сотнику моему, которому я такой наказ дал. Отдохнет малость — и завтра утром к вам заглянет. Василько поможет, в чем надо, — князь указал в сторону сотника, который стоял, потупив глаза, не в силах взглянуть в сторону Веры. — А теперь пора и нам к дому поспешить. Ну, Василь Алексич, выздоравливай! — улыбнувшись посаднику, добавил он и развернул коня.
— Спасибо, Михаил Ярославич, за заботу, — только и смогла проговорить Настасья непослушными губами и, замолчав, прижала край платка к глазам, из которых давно были готовы пролиться слезы.
Князь уже не видел, как сани въехали за ворота, и домашние, со всякими предосторожностями подняв раненого, перенесли его в горницу, — он спешил к своим палатам.
Лишь оказавшись в своей горнице, скинув свиту и опустившись на лавку у стола, князь понял, как он устал. Это была не столько телесная усталость, сколько душевная. Только сейчас он окончательно осознал, что его первый поход против неожиданно сильного противника мог закончиться и неудачей, которая неминуемо сказалась бы на отношении к нему москвичей. Теперь, когда он вернулся в свой город победителем, князь с трудом мог представить, как в случае поражения пережил бы свой позор. К счастью, все закончилось удачно, и отныне его, князя Михаила Ярославича, люди, населявшие Московское княжество, с полным правом будут называть своим защитником.
И еще понял князь, переступив порог своих палат, что теперь он дома, что эти пахнущие смолой новые стены успели стать для него родными. Он с удовольствием вдыхал едва уловимый горьковатый запах и, вытянув ноги, закинув руки за голову, разглядывал светлый потолок. От печи шло приятное тепло. Михаил Ярославич потянулся и уже раздумывал, не пойти ли немного вздремнуть, но Макар сообщил, что мыльня готова, и князь поспешил в парную.
