И еще понял князь, переступив порог своих палат, что теперь он дома, что эти пахнущие смолой новые стены успели стать для него родными. Он с удовольствием вдыхал едва уловимый горьковатый запах и, вытянув ноги, закинув руки за голову, разглядывал светлый потолок. От печи шло приятное тепло. Михаил Ярославич потянулся и уже раздумывал, не пойти ли немного вздремнуть, но Макар сообщил, что мыльня готова, и князь поспешил в парную.
В это время суета в доме посадника достигла предела. Хлопали двери, бегали слуги, носили перины, подушки, тащили какие‑то лохани и кадушки. Однако в горнице, куда принесли Василия Алексича, царила тишина.
В ногах у отца сидела Вера, которая держала на коленях притихшего Петра, у изголовья с одной стороны устроился Федор, а с другой — склонилась жена. Сам же посадник глядел и не мог наглядеться на своих близких, готовых моментально выполнить любое его желание, а он боялся огорчить их, невольно показать свою боль.
— Не горюй, Настасья! Оглянуться не успеешь, как я на ноги встану, — говорил он тихим хрипловатым голосом, неотрывно глядя в глаза жены.
— Да–да, конечно, встанешь! Ведь дома ты теперь, — почти шептала она.
— Благодарен я вам, родные мои! Знаю, это ваши молитвы Бог услышал и жизнь мне сохранил, — сказал посадник, и Настасья заметила, как в уголке его глаза блеснула слезинка.
— А тебе больно, — вдруг серьезно спросил Петр, внимательно разглядывавший осунувшееся лицо отца, и все уставились на мальчика, с детской непосредственностью задавшего вопрос, который больному задавать не следовало.
— Немножко, Петруша. Самую малость, — на мгновение смутившись, ответил отец и неожиданно для себя улыбнулся, глядя на круглолицего розовощекого сына.
— А я давеча до крови коленку разбил, так знаешь, как больно было! Но я тоже не плакал, — проговорил важно Петр и обратился к брату: — Скажи, Федюша, ведь не плакал! Правда ведь!
— Да–да, не плакал, — нехотя подтвердил брат, который понимал, что рана отца куда серьезнее разбитого колена.
— Ну, вот видишь! — гордо сказал Петр, быстро спустился на пол, запрыгал и, радостный, побежал к двери, на ходу распевая: — Я не плакал, не плакал, не плакал!
Это радостное движение словно отогнало ото всех тоску–печаль, заставило осознать, что, собственно, горевать не стоит и надо радоваться счастливому спасению отца семейства. Посадник огляделся, будто впервые увидел горницу, вздохнул глубоко и, глядя на жену, сказал мечтательно:
— Оголодал я чтой‑то, Настасьюшка! Повели‑ка стол накрыть.
— Ой, и вправду, что ж мы тебя голодом морим, — всплеснула руками жена, обрадовавшись этому желанию, давно усвоив, что раз больной требует еды, значит, идет на поправку, успокоила: — Сейчас накормим тебя, батюшка, потерпи чуток. — Потом, вспомнив еще об одном важном деле, проговорила мягко, то ли сообщая, то ли спрашивая: — Там, верно, для мытья уже все готово.
— Раз так, давай‑ка для начала грязь дорожную и хворь с себя смою, а потом уж и о трапезе подумаем, — ответил он.
Через некоторое время, когда посадник полулежа-полусидя отдыхал после мытья, в сенях послышался топот — кто‑то пытался стряхнуть снег с сапог, — и оттуда донеслись незнакомые голоса. Он, напрягая слух, пытался понять, кто там беседует, но так и не понял, а через некоторое время дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель в горницу заглянул Федор.
— Ты чего это прячешься? — удивленно спросил посадник сына. — Давай заходи, чего на пороге застрял.
— Так узнать хотел, не почиваешь ли ты, — объяснил Федор, переступая порог.
— Вот и узнал, — сказал отец и, кивнув на дверь, поинтересовался: — С кем ты там беседу вел?
— Да это сотник и с ним человек от князя, — ответил мальчик.
— Что ж ты их не пустил? — удивился посадник.
— Они сами! Хотели сначала удостовериться, что ты не почиваешь, — поспешил оправдаться сын, —1 вот меня и послали. А ежели уснул, велели не беспокоить.
— Ну, так зови скорей гостей! Негоже посланникам князя в сенях околачиваться! Ты и наперед это запомни! — строго сказал посадник.
Мальчик выскользнул за дверь, и через несколько мгновений в горницу прошел Василько, из‑за спины которого выглядывал незнакомый посаднику человек.
— Здоровья тебе, Василий Алексич! — пробасил сотник и, опережая вопрос, представил спутника: — Я к тебе не один пожаловал, со мной Митрий, он в княжеской дружине самый что ни на есть мастак хвори всякие изгонять. Вот знакомься, — произнес сотник важно и отошел, пропуская вперед коренастого широкоплечего мужика, лицо которого обрамляла окладистая темно–русая борода.
Тот слегка склонил голову и, приблизившись к посаднику, заговорил негромко. Внешний вид этого человека свидетельствовал о его недюжинной силе и отменном здоровье, а в голосе чувствовалась непоколебимая уверенность в правильности своих действий, все это невольно успокаивало любые тревоги больных. Посадник, которого хвори одолевали весьма редко, привык надеяться лишь на себя и свои силы. Когда он заболевал, отвергал всякие попытки жены привести к нему каких‑то знахарок и ведуний, но к этому человеку, который прежде всего был воином и совсем не походил на старцев–ведунов, Василий Алексич сразу же проникся доверием.
— Мне сотник о твоем ранении рассказал что мог, но позволь, Василий Алексич, удостовериться самому и, если надо, повязку поменять.
— Да уж поменяли, — ответил посадник, которому не очень хотелось снова подвергаться неприятной процедуре, — у меня тут свой умелец по этой части есть.
— Ну раз так, не прикажешь ли его позвать, чтоб мне с ним словом перемолвиться, — невозмутимо ответил Митрий, вполне понимая причину, по которой посадник заупрямился.
— Отчего ж не позвать, — ответил тот, — ну‑ка, сынок, кликни Темку.
Разговор с примчавшимся на зов хозяина Темкой удовлетворил гостя, который, пошептавшись с «умельцем», подошел поближе к посаднику и сказал спокойно:
— Ты теперь отдыхай, Василий Алексич, и ни о чем не беспокойся. Повезло тебе: ты, как видно, сразу в надежных руках оказался, что тебя и спасло. Рана твоя хоть боли много причиняет и затянется не скоро, но теперь она не опасна. Благодари за это спасителя твоего — как бишь его, Потап? — и старуху–знахарку. Л мое дело теперь маленькое: смотреть да радоваться, как ты на поправку идешь. Чтобы рану лишний раз не тревожить и тебя не мучить, завтра поутру заеду к тебе, тогда и посмотрим. А сейчас отдыхай, это твое первое дело теперь. Спи, ешь да сил набирайся.
Когда гости распрощались с посадником и вышли за дверь, Митрий подозвал Темку и что‑то строго сказал ему.
— Чем он провинился, что ты так сурово с ним говорил? — спросил сотник у спутника, направляя коня к воротам.
— Пока не провинился, — задумчиво ответил Митрий, — я ему сказал, чтобы он получше за хозяином присматривал, и ежели заметит, что жар у того начинается или боль стала мучить, сразу же за мной посылал, когда бы это ни случилось.
— Не думаю, чтобы посадник боль напоказ выставил, — заметил сотник, — я за все время, что мы его до дому везли, почитай, только раз и слышал, как он стонал, да и то, когда сон его сморил.
— Ну, так и я о том же речь веду, — разъяснил Митрий, — пока бодрствует — терпеть будет, а сон сморит — наверняка не сдержится. А он покуда слаб.
— А что ж жене или дочке пригляд не поручил? — поинтересовался сотник.
— Да какой от них прок? Охать да слезы втихомолку лить да молиться только будут, а тут острый глаз нужен. Темка этот, с моим поручением справится, — проговорил неохотно Митрий и, чтобы успокоить собеседника, добавил: — Я ему еще сказал к делу сына посадника приспособить. Шустрый малец. И смышленый не по годам. Вот ему я доверяю. А жена с дочкой? Нет уж, пусть лучше о здравии больного молятся, тут от них проку больше будет. Может, Бог их молитвы услышит, да поможет.
— Что ж ты думаешь, совсем плох Алексич? — со смятением в голосе спросил Василько.
Прежде чем отвечать, Митрий внимательно посмотрел на сотника, который удивил его своим искренним беспокойством о судьбе совершенно чужого для него человека, и, понимая, что за этим беспокойством, за этими дотошными расспросами скрывается нечто для него неизвестное, наконец проговорил медленно, словно взвешивая на весах каждое свое слово:
— А это только Богу ведомо! И как он решит, так дело и обернется. Чай, не о простой царапине беспокоимся. Нынче вроде бы пока все ладно, а что ночь принесет, нам знать не положено.
— Так что ж ты там другое говорил, а на меня страху нагоняешь?! — возмутился сотник.
— Ну, ты и умен, как я погляжу, — удивился собеседник, — что я, по–твоему, должен был посаднику сказать? Лежи, мол, дожидайся, али смерть тебя одолеет, али ты ее.
— Выходит, ты обманул его? — не унимался Василько.
