всех собраниях народа, в дальнейшем присутствовать на них сколь-нибудь долго[418]. Причина, как он утверждай, была в том, что им не следует заниматься чем-либо, кроме исполнения воинских обязанностей; но его настоящей целью было дать полную свободу зачинщикам беспорядков.
Он использовал такое же оправдание в случае своей матери, ибо он не пожелал позволить ни одному воину находиться при ней, заявляя, что никого, за исключением императора, им не следует охранять. Это обнаружило его ненависть к ней даже народу. В самом деле, почти обо всем, что он и его мать говорили кому-нибудь другому, или что они делали всякий день, сообщалось за пределы дворца, и все же не все было доступно народу, и потому строились разные догадки и ходили разные слухи. Ведь, ввиду порочности и распущенности этой пары всё, о чем только можно было подумать как о вероятном, предавалось широкой огласке как произошедшее в действительности, и сообщениям, не заслуживавшим никакого доверия, верили как правде. Но когда люди увидели Агриппину, в первый раз не сопровождаемую преторианцами, многие стали заботиться о том, чтобы не столкнуться с ней хотя бы случайно; и если кому-то доводилось встретиться с ней, они поспешно сворачивали с дороги, не проронив ни слова[419].
9. На одном представлении люди на конях боролись с быками, которых они валили на землю[420], и всадники, служившие Нерону телохранителями, уложили своими дротиками четыре сотни медведей и три сотни львов. По тому же случаю тридцать членов всаднического сословия бились как гладиаторы.
Таковы были дела, которые император одобрил открыто; втайне, однако, он пустился в ночные кутежи по всему городу, насилуя женщин, занимаясь развратом с мальчиками, раздевая людей, которые ему встречались, избивая, раня и убивая. Он считал, что остается неузнанным, гак как использовал разную одежду и разные парики в разное время, но его узнавали как по его окружению, так и по его поступкам, ведь никто другой не посмел бы совершить так много и таких тяжких преступлений с такой беспечностью. В самом деле, небезопасным стало даже оставаться у себя дома, так как Нерон мог бы вломиться в лавки и дома.
Тогда некий Юлий Монтан, сенатор, пришедший в ярость из-за своей жены, набросился на него и нанес множество ударов, так что тот скрывался несколько дней из-за полученных синяков под глазами. И все же Монтан мог бы не претерпеть из-за этого никакого вреда, поскольку Нерон думал, что насилие было случайностью, и потому не склонен был гневаться по причине этого происшествия, пока тот не прислал ему письмо, умоляя о прощении. Нерон, прочитав письмо, заметил: «Ага, так он знал, что бьет Нерона». Вследствие этого Монтан совершил самоубийство[421].
Во время представления в одном из театров он внезапно заполнил пространство морской водой, так что рыбы и морские чудовища плавали повсюду, и он показал морское сражение между людьми, представлявшими персов и афинян. После этого он немедленно отвел воду, осушил почву и тут же показал битву между сухопутными войсками, которые сражались как один на один, так и большими отрядами, одинаково равными по численности[422].
10. Позже там состоялись также некоторые судебные состязания, и даже такие, которые повлекли для многих смерть или изгнание.
Сенека тогда оказался обвиненным, одно из обвинений состояло в том, что он якобы имел близость с Агриппиной[423]. Этому философу, в самом деле, было недостаточно совершить прелюбодеяние с Юлией, и он не стал мудрее, вернувшись из изгнания, далекий от этого, он вступил в непристойные сношения с Агриппиной, женщиной столь высокого положения и матерью такого сына. И это был не единственный пример, когда его поведение оказывалось прямо противоположным учению его философии.
Ибо в то время, как он разоблачал тиранию — сделался воспитателем тирана; в то время, как яростно поносил приближенных к властителям, сам отнюдь не держался вдали от дворца; и хотя не сказал ни одного доброго слова о льстецах, сам постоянно пресмыкался перед Мессалиной и вольноотпущенниками Клавдия, до такой степени, в самом деле, что в то время послал им с острова, куда был сослан, книгу, содержавшую восхваления им — книгу, которую он впоследствии из стыда запретил[424].
Хотя он находил вину в богатстве, сам скопил состояние в семьдесят миллионов пятьсот тысяч денариев, и хотя он осуждал причуды других, сам имел пять сотен столов из цитрусового дерева[425], с ножками из слоновой кости, все совершенно похожие, и он устраивал на них пиры.
Сообщая таким образом о многом, я должен также пролить свет на то, что естественно шло вместе с этим: разврат, которому он предавался в то самое время, когда заключил самый блестящий брак, и удовольствия, какие он получал от мальчиков, пользуясь их весной, образ действий, которому он научил также и Нерона. И все же ранее он придерживался столь суровых нравов, что попросил своего ученика освободить его от того, чтобы целовать его и есть с ним за одним столом. Что касается второй просьбы, то он имел в известной степени оправдание, а именно, что желал посвятить себя своим философским занятиям на досуге, который не прерывался бы пирушками молодого человека. Что же до поцелуя, однако, я не могу понять, почему он начал отвергать его; ибо единственное объяснение, о котором кто-нибудь мог бы подумать, а именно, его нежелание целовать такой род губ, выглядит ложным в свете обстоятельств, касающихся его любимцев.
Из-за этого и из-за его прелюбодеяния против него были высказаны некоторые жалобы; но в рассматриваемое время он не только выпутался, не будучи формально обвиненным, но даже и преуспел в хлопотах за Папланта и Бура[426]. Позже, однако, его дела пошли не так хорошо.
11. Там был[427] некий Марк Сальвий Отон[428], который стал настолько близок к Нерону через сходство нрава и сообщничество в преступлениях, что даже не был наказан, сказав тому однажды: «А в самом деле, мог бы ты ожидать увидеть меня Кесарем?»[429]. Все, что он получил за это, был ответ: «Я не увижу тебя и консулом». Это ему император отдал Сабину, женщину из патрицианской семьи[430], разведя ей с мужем, и они пользовались ею вместе[431].
12. Сабина, узнав[432] об этом, убедила Нерона избавиться от своей матери, утверждая, что та злоумышляет против него. Он был также подстрекаем Сенекой (или множеством заслуживающих доверия людей, подтверждавших это), то ли из желания замять недовольство против самих себя, то ли из
