Самохин, двадцать лет, армия, Афганистан, последнее письмо — в августе. И грузовик. Военный. С закрытым кузовом.
Когда я подошёл, у дома уже собрались человек десять. Стояли молча, не подходя близко, как стоят у чужого горя — рядом, но не вплотную. Антонина была среди первых: Клавдия Ивановна Самохина двенадцать лет работала на её ферме.
Дверь дома была открыта. Изнутри доносился звук, от которого у меня перехватило горло. Не крик. Не плач. Вой. Тихий, низкий, животный — так воют волчицы, потерявшие щенка. Так воют матери, узнавшие. Клавдия.
Офицер стоял у двери. Молодой, лет двадцати пяти, лицо серое. Не от погоды, от должности. Его работа — привозить такие новости. Его работа — стоять у дверей и ждать, пока мать перестанет выть, чтобы вручить ей бумагу с печатью и словами «погиб при исполнении интернационального долга».
Я подошёл.
— Председатель колхоза Дорохов, — сказал тихо. — Что произошло?
— Рядовой Самохин Виктор Фёдорович, — офицер говорил ровно, заученно, как будто читал с листа, хотя папка была закрыта. — Погиб двадцать третьего сентября при исполнении интернационального долга в Демократической Республике Афганистан. Тело доставлено для захоронения по месту жительства. Примите соболезнования от командования.
Двадцать третьего сентября. Неделю назад. Пока мы считали бонусы и раздавали премии, пока Кузьмич вставал в правлении и говорил «тридцать лет не знал, а теперь — знаю», пока Зинаида Фёдоровна подводила ведомости каллиграфическим почерком — Витька Самохин лежал мёртвый. Где-то в горах, название которых я не мог произнести, в стране, в которой ему нечего было делать.
Двадцать лет. Играл на гитаре. Бегал по деревне босиком. Помогал отцу на тракторе. Улыбался так, что хотелось улыбнуться в ответ, даже если настроения не было. Последнее письмо — в августе: «Всё нормально, мамка, кормят хорошо, служба идёт, скоро домой.»
Не скоро. Никогда.
Гроб стоял в кузове грузовика. Цинковый. Запаянный. Закрытый. Стандартный «груз 200»: цинк, внутри — деревянный гроб, внутри — то, что осталось от Витьки Самохина, двадцать лет, рядовой, погиб при исполнении.
Клавдия вышла из дома. Или, точнее, её вывели: Антонина с одной стороны, соседка с другой. Сорок восемь лет, но выглядела на шестьдесят. За десять минут, которые прошли с момента, когда офицер постучал в дверь, Клавдия постарела на десять лет. Лицо — серое, обвисшее, как будто из него вынули каркас. Глаза — красные, пустые. Руки дрожали.
Она увидела грузовик. Увидела кузов. Поняла.
— Откройте, — сказала. Голос хриплый, сорванный воем. — Откройте. Я хочу сына увидеть.
Офицер побледнел. Сглотнул.
— Клавдия Ивановна, гроб запаян. По правилам перевозки… транспортировки… он не подлежит вскрытию.
— Откройте.
— Не могу, Клавдия Ивановна. Приказ.
— Мне плевать на приказ. Это мой сын. Откройте.
Тишина. Деревня стояла и смотрела. Двадцать человек, тридцать. Кузьмич пришёл — с поля, в грязных сапогах, в телогрейке. Стоял в стороне, лицо каменное. Рядом Андрей: бледный, руки сжаты в кулаки, глаза — те, которые я помнил по первым месяцам после его возвращения. Пустые. Стеклянные. Андрей знал, что внутри того цинка. Знал — не понаслышке.
Фёдор Самохин, отец, стоял у крыльца. Тракторист, пятьдесят лет, крепкий, молчаливый. И сейчас — молчал. Только руки держал по швам, и пальцы — белые от напряжения, как у человека, который сжимает что-то невидимое, что не даёт упасть.
Клавдия смотрела на офицера. Офицер смотрел на Клавдию. Двое людей по разные стороны цинкового гроба. Мать и государство. И государство — не открывало.
Не открыли.
Клавдию увели обратно в дом. Антонина обняла её, большая, крепкая, в ватнике — обняла, как обнимают корову, которая мечется: плотно, тяжело, не давая вырваться. Клавдия не вырывалась. Она просто перестала стоять. Ноги подогнулись, и если бы не Антонина — упала бы.
Я подошёл к офицеру. Тихо. Чтобы Клавдия не слышала.
— Документы. Свидетельство о смерти. Пенсия. Где оформлять?
— Военкомат, — офицер достал из папки конверт. — Здесь — извещение, копия рапорта, направление на оформление пенсии по потере кормильца. Похороны — по месту жительства, в течение трёх суток. Военкомат пришлёт почётный караул.
— Место на кладбище?
— Ваш вопрос, товарищ председатель. Мы — доставили.
Доставили. Как посылку. Как груз. «Груз 200» — это не метафора. Это транспортная категория. Двести — код для перевозки останков. Бюрократия не знает горя. Бюрократия знает коды.
Грузовик уехал через час. Гроб сняли, внесли в дом. Фёдор не помогал: стоял у крыльца и смотрел, как чужие руки несут его сына. Кузьмич помог. Молча, без слов, взялся за ручку и нёс. Пятьдесят пять лет, спина прямая, лицо каменное. Нёс — и я видел, как у него дрожит подбородок. Один раз. Потом — перестал. Кузьмич умел держать лицо. Тридцать лет умел.
Андрей ушёл. Я видел — развернулся и пошёл. Быстро, не оглядываясь, через огороды, к лесу. Не убежал. Ушёл. Потому что не мог стоять рядом с цинковым гробом, зная, что там, внутри. Потому что он был там. Не в Афганистане — но в армии, на войне, которая для него не закончилась и, может быть, не закончится никогда.
Я не пошёл за ним. Не нужно. Кузьмич пойдёт. Вечером. Найдёт, сядет рядом, помолчит. Кузьмичёвский метод: не слова лечат, а присутствие.
Похороны — в субботу. Весь «Рассвет» — на кладбище.
Октябрь, холодный, ветреный. Небо — серое, низкое, как потолок бункера. Деревья — полуголые, листья лежат мокрой коричневой кашей. Кладбище — за деревней, на холме (не моём — другом, восточном, с берёзами), оградки покосившиеся, кресты — деревянные, некоторые — железные. Старое кладбище, где лежат три поколения рассветовцев: деды, отцы, матери.
Теперь — сын.
Военком прислал двух солдат. Мальчишки, по восемнадцать, в парадной форме, с карабинами. Стояли навытяжку, лица серьёзные, испуганные (первые похороны? скорее всего — первые). Офицер — тот же, что привёз гроб. Стоял в стороне, с папкой.
Нина организовала. Как всегда, как всё — Нина. Венки (из колхозного клуба, Таисия Ивановна плела из еловых веток), ленты (красные, с золотыми буквами: «Герою-интернационалисту от колхоза 'Рассвет"»), место у могилы, порядок речей. Партийная обязанность. Нина выполняла её с лицом человека, который делает необходимое и ненавидит каждую секунду.
Пришли все. Триста человек. Вся деревня. Те, кто работал на поле — оставили трактора. Те, кто был на ферме — оставили коров. Те, кто в переработке — выключили сепаратор. Магазин в райцентре — Маша закрыла на день. Впервые за всё время работы.
Триста человек стояли на кладбище и молчали.
