Не потому что нечего сказать. Потому что слов — нет. Для смерти двадцатилетнего мальчишки, которого все знали, все помнили, все видели — вчера, позавчера, год назад, — слов не существует. Ни русских, ни советских, ни казённых, ни живых. Нет. Только молчание.
Клавдия стояла у гроба. В чёрном платке, в чёрном платье, которое кто-то дал (своего чёрного у неё не было — зачем доярке чёрное платье?). Лицо — каменное, высушенное, как земля в засуху. Слёз не было. Выплакала за три дня. Теперь — только камень. Фёдор рядом. Держал её за руку. Молча. Как держал всю жизнь — молча.
Офицер произнёс речь. Казённую, заученную, одинаковую для всех похорон от Мурманска до Кушки: «Героически погиб, выполняя интернациональный долг… проявил мужество и стойкость… вечная память…» Слова падали на землю, как сухие листья, и ветер уносил их. Никто не слушал. Все стояли и смотрели на гроб.
Цинковый. Закрытый. С флагом сверху.
Потом сказала Нина. Коротко, хрипло, без бумажки: «Витя Самохин — наш. Рассветовский. Мы его помним. И будем помнить.» Всё. Шесть слов, не считая имени. Нина не умела говорить длинно, когда было больно. Она умела говорить точно. И шесть слов — были точнее любой речи.
Потом — я.
Я встал у гроба. Посмотрел на людей. Триста лиц — знакомых, родных, моих. Кузьмич — каменный, кепка в руке (снял — впервые видел Кузьмича без кепки). Антонина — рядом с Клавдией, рука на плече. Лёха и Маша — вместе, Маша плачет. Серёга Рябов — белый, стиснутые зубы. Зоя Маркова, мать Кольки — платок прижат к лицу, беззвучно. Думает о своём: Колька жив. Пока жив.
Зинаида Фёдоровна. Крюков. Семёныч. Дед Никита — девяносто три года, видел три войны, а эта — четвёртая. Люся — бледная, как полотно. Степаныч, Митрич, тётя Маруся, Ион Кодряну (снял шапку, перекрестился — по-молдавски, по-православному, открыто, не стесняясь). Валентина — рядом со мной, чуть позади, рука на моём локте. Катя — дома, я не пустил, тринадцать лет — рано видеть цинковые гробы.
Я должен был сказать речь. Мне написали текст — Нина, по шаблону: «героически», «интернациональный», «светлая память». Текст лежал в кармане пиджака. Я его не достал.
Потому что не мог. Впервые за пять лет — не мог произнести слова, которые мне написали. Не то чтобы они были ложью — нет, каждое слово по отдельности было правдой: и «героически», и «исполнил долг», и «светлая память». Но все вместе они были шаблоном. Таким, какой читают от Мурманска до Кушки над всеми цинковыми гробами, и от этого шаблона Витька Самохин превращался в одну из пятнадцати тысяч строк статистики, которая к девяносто первому году накопится в сводках. А я не хотел, чтобы Витька был строкой. Витька был мальчишкой, которого я знал. С гитарой. С тремя аккордами. С яблоками из сада деда Никиты.
Я мог сказать казённые слова. Мог повторить шаблон. Но вместо этого сказать о живом — было важнее. Не вместо «героически погиб», а чтобы к «героически погиб» добавить то, чего в шаблоне не было: человека. Жизнь до цинка. То, что должна помнить деревня — не номер в сводке, а мальчишку по имени Витька.
Не мог — шаблонно. Мог — по-человечески. И стал.
— Витька Самохин, — я начал тихо, и ветер подхватил голос и понёс его над кладбищем, над берёзами, над деревней. — Витька — наш. Вырос здесь, на этих улицах, среди этих людей. Мальчишка, который бегал босиком по деревне и таскал яблоки из сада деда Никиты…
Дед Никита кивнул. Помнил. Конечно, помнил.
— … который помогал отцу на тракторе и мечтал сам сесть за руль. Который играл на гитаре, и по вечерам — если пройти мимо дома Самохиных — было слышно. Три аккорда, Витька говорил — «больше и не надо, бать, три аккорда — это вся музыка».
Фёдор качнулся. Чуть заметно, как берёза под ветром. Клавдия стояла неподвижно.
— Витьке было двадцать лет. У него было всё впереди. Семья, работа, жизнь. А теперь — вот. Гроб. Флаг. И мы — стоим.
Я замолчал. На секунду, на две. Не для эффекта. Потому что в горле стоял ком, и если бы я продолжил сразу — голос бы сломался. А председатель не может сломать голос на похоронах. Председатель должен держать. Для всех.
— Витька выполнил свой долг. Как солдат. Как мужчина. Ушёл парнем — вернулся в цинке, потому что эта война — настоящая, и пули в ней настоящие, и горы чужие. Но долг Витька нёс до конца. И мы это знаем. И гордимся. И будем гордиться.
Я помолчал секунду, посмотрел на Клавдию. Она не плакала — слёз уже не было. Смотрела перед собой, куда-то сквозь гроб, сквозь флаг, сквозь всю эту землю.
— И ещё скажу. Витька был не просто солдатом. Он был нашим — рассветовским, деревенским. Хорошим парнем, хорошим сыном, хорошим соседом. Мы его любили. И будем помнить. Не по праздникам — каждый день. Потому что Витька — наш. И останется нашим.
Тишина. Ветер. Берёзы. Триста человек молчали.
Потом — залп. Два карабина, три выстрела в серое небо. Мальчишки-солдаты стреляли, и руки у них тряслись.
Гроб опустили. Земля — тяжёлая, октябрьская, мокрая — легла сверху. Глухо, как крышка.
Клавдия не упала. Стояла. Смотрела. Фёдор держал её за руку. И впервые за все дни, что я их знал, я увидел на лице Фёдора Самохина выражение, которое раньше не видел: не горе, не боль, не злость. Пустоту. Ту самую пустоту, которую видел у Андрея два года назад. Когда человеку внутри не остаётся ничего, кроме привычки дышать.
Люди расходились медленно. Кто-то подходил к Клавдии, обнимал, шептал что-то. Клавдия кивала. Механически, как будто внутри сломалась пружина, которая соединяла голову с телом.
Кузьмич подошёл ко мне. Без кепки (забыл надеть — первый раз на моей памяти). Лицо — постаревшее за один час. Морщины, которые всегда были, вдруг стали глубже, как борозды на поле после плуга.
— Палваслич, — сказал хрипло. — Андрей мой — там был. В армии. Мог бы — тоже.
— Мог бы.
— Мишка твой — не пошёл. Ты не пустил. Правильно сделал.
Я молчал. Потому что «правильно» — слово, которое здесь, у свежей могилы Витьки Самохина, звучало как пощёчина. Правильно — что мой сын жив, а чужой — в земле? Правильно — что я, зная будущее, спас своего и
