в столбик умножать и делить «уголком» — и вроде всем этого хватало. Потому что мальчишки после окончания этой школы в большинстве своем шли в какие-нибудь ФЗУ, а девчонки… девчонки сильно по разному. И всех такое положение дел удовлетворяло.
Но этим летом учитель еще в июне записался добровольцем в Красную армию, а о том, что деревня без учителя осталась, народ узнал лишь в последних числах августа. Узнал, собрался, посовещался — и на освободившуюся должность «глас народа» назначил Надежду Ивановну Векшину. Надьку Векшину, шестнадцати лет от роду, которая чуть ли не единственная из всех деревенских девчонок закончила семилетку в городе. Ну да, читать и писать она умела хорошо, да и считать наверняка уже до миллионов научилась, а вот все прочее… Однако тетка Наталья ее немедленно записала на заочный курс в педучилище, и теперь в школе детей обучала эта девчонка. Вероятно, с большим успехом: в большинстве своем в деревне дети в школу шли в восемь лет, заканчивали ее кто в двенадцать, а кто и в более старшем возрасте — и вот справиться шестнадцатилетней девахе с великовозрастными балбесами было не очень-то и просто. По крайней мере, когда она вышла на перемене на свежий воздух, в ответ на мое сообщение она лишь кивнула. Потом, правда, до нее что-то, вероятно, дошло и она переспросила:
— Ну-ка, повтори, что ты сказал?
— Надюха, мы пришли учиться в школе, давай, записывай всех нас. Только побыстрее, сейчас перемена закончится…
— Шарлатан, мне твои шутки не нравятся, так что возвращайтесь в детсад!
— А я и не шучу, нас мама из сада отпустила и отправила как раз в школу.
— Она что, совсем спятила? Мне еще только малышни в школе не хватает!
Малышня в рядок стояла на краю дороги, школьники побежали играть во двое и довольно громко галдели, так что наш разговор уже в паре шагов слышно почти и не было — и мы с Надюхой были «акустически вдвоем», поэтому я понизил голос и сказал:
— Дура ты, Надька! У тебя первоклассники все читать и писать уже умеют, а это я их научил. И другому тоже научу, буду тебе помогать. Половину школьников возьму, тебе уже первый и второй класс учить и не придется, а со старшими я тоже договорюсь и порядок наведу.
— Это ты серьезно говоришь?
— Конечно серьезно. Мама и тетка Наталья же понимают, как тебе трудно учителем быть, вот и придумали, как полегче тебе сделать.
— Ага, полегче! У меня сорок два человека, они уже в комнату с трудом помешаются…
— Сегодня у нас пятница, завтра мои малыши к школе как следует подготовятся, а с понедельника первый и второй класс будут учиться с восьми до двенадцати, а третий и четвертый с часу и до пяти. И в комнате даже посвободнее станет. Ну, чего расселась, иди, записывай нас в школу!
Мама тому, что нас все же в школу взяли, очень удивилась, и даже немного расстроилась: все же я ей в саду действительно много помогал. Но спорить не стала: Надюха-то по документам числилась «директором школы» и ее полномочий хватало и на прием детей, и на установление расписания занятий. К тому же я ей пообещал в школе только до обеда учиться (а на обед вместе со своими новыми одноклассниками все равно в сад приходить — по крайней мере до Нового года: дома-то на них никто уже обеды не готовил). В целом, мы с мамой «разошлись мирно», а тетке Наталье о таком изменении в «системе образования» вообще никто не сказал. Зачем, у нее и без того забот выше крыши!
Как раз в начале октября деревенские тетки закончили добычу торфа, и даже немного его перевезли в деревню. В виде плохоньких брикетов перевезли: перетащили туда парочку наших «кирпичных прессов». Конечно, на пароме много не навозишься, но то, что привезти успели, использовали только для проверки: сможет ли электростанция на таких работать. Выяснили, что сможет, только очень плохо — а чтобы она хорошо работала, эти рыхлые брикеты нужно еще по два в кирпичный пресс запихивать и еще раз прессовать. А так как у нас в деревне теперь самым сильным человеком осталась только тетка Наталья (муж ее тоже вроде мог брикеты улучшать, но тогда кто будет котлами-то управлять?), она целыми днями на электростанции и крутилась. Туда еще по тетке из каждой деревни приходили, каждый день приходили, чтобы «плохие» брикеты в прессы укладывать…
А в середине октября в деревню к ней приехала машина военная. Я как раз из школы домой шел и увидел, как немаленький такой старшина лупит в двери ее дома. Подошел, вежливо поинтересовался:
— Эй, дяденька, ты чего двери-то ломаешь? Не видишь разве: нет никого дома.
— А где хозяева-то? У меня приказ посылку ей доставить, а времени ждать у нас нет.
— Так доставляй, положи вон под дверь, у нас никто ее не сворует.
— Такую под дверь не положишь, — и он кивнул на кузов полуторки.
— Но, положи во двор, я сейчас ворота открою…
Старшина и два бойца выкатили из кузова две здоровенные железные бочки и закатили их под дровяной навес во дворе. А на мой вопрос он ответил:
— Приказано доставить две бочки бензина для мотоцткла и масло… Сураев, куда ты масло дел? Забыл? Я сейчас тебе забуду, неделю сесть не сможешь! Вот, масло тоже сюда ставим. Мальчик, а ты письмо хозяйке отдать можешь? Письмо не простое, приказ ей из военкомата… велено в почтовый ящик не опускать, да и не вижу я тут ящика никакого…
— Давай, дяденька, письмо, я обязательно передам. Как она вечером вернется, так и передам…
Военные дядьки уехали, а я просто зашел в тетке Наталье в дом и хоткел письмо ей на стол положить. Однако конверт оказался незаклеенным…
В конверте был специальный ордер на мотоцикл, удостоверяющий, что у тетки Натальи этот мотоцикл не может быть ни для нужд армии взят, ни для любой другой цели никем и ни при каких условиях. И пописан этот ордер был командующим Приволжским военным округом.
Еще в конверте была записка, которой военком сообщал тетке, что ей «бензин нужнее», а если и этот кончится, то пусть в Павлово заедет, там ей еще дадут.
А третья бумажка заставила меня напрячься: на ней,напечатанной на бланке какой-то «горьковской комиссии», тетке предлагалось некоего «Владимира Васильевича Шарлатана» доставить
