дидактических пособий, образовательных игр и пр.) свидетельствует о востребованности «знания».
В сборнике школьных сочинений, опубликованном в 1805 году, предлагалось дать ответ на вопрос «Какова польза изучения естественной истории?». Ответ сводился к двум основным положениям. Во-первых, естественная история позволяла узнать достоинства творений, задуманных Творцом, то есть приблизиться к познанию божественного. Во-вторых, «изучая природу, мы узнаем некоторые из главных обязанностей общества»[542], то есть, глядя на животный мир, можно было узнать об общечеловеческих добродетелях.
Представление о взаимосвязи научного знания и общественного благополучия было распространено весьма широко. К примеру, из названия работы просветителя Томаса Дика «О совершенствовании общества путем распространения знаний» можно сделать вывод о тесной связи в представлении автора нравственных и интеллектуальных начал. В главе «О благотворном влиянии знаний на моральные нормы и поведение» прямо сказано о зависимости общественного благополучия и личного нравственного совершенствования от уровня знаний. Морально-нравственные категории и научный прогресс не противопоставлены друг другу, но, наоборот, являются неотделимыми элементами одного целого: «Мы не должны бояться, что господство добродетели будет ограничено или ее влияние уменьшится в результате расширения царства света и знания. Они неразрывно связаны, их империя одна и та же, и истинные приверженцы одного будут также истинными приверженцами другого»[543]. В то же время автор выступает против разделения проблем науки и религии: «Наука (science), если ее правильно рассматривать вместе с конечными объектами, есть не что иное, как исследование силы, мудрости, благосклонности и провидения Всевышнего, проявляющихся в структуре и движении Вселенной; в наших отношениях с Великим Существом и наших обязанностях перед ним. Игнорирование таких вещей противоречит самым простым велениям разума и философии»[544].
Детская образовательная литература старалась сохранить это единство прикладных знаний в образе божественного мироустройства. Шотландский астроном Джеймс Фергюсон (1710–1776) в работе «Простая астрономия для юных джентльменов и леди» заявляет о пользе научных знаний как для юношей, так и для девушек и их взаимосвязи с христианской верой. Вернувшись из Кембриджа, Ниандр рассказывает своей сестре Евдоксии об университете, где «не только возвышенные науки преподаются величайшими мастерами, но и истины христианской религии подтверждаются на лекциях»[545], которые он регулярно посещает. Знание же астрономии является наиболее ценным для понимания божественного замысла и порядка устройства Вселенной: «Из всех прочих наук она лучше всего совершенствует разум и наполняет его самыми благородными представлениями о Великом Творце и его делах, а значит, приближает нас к Нему, со смиренным чувством собственной немощи и несовершенства наших искусств»[546]. Распространенный формат катехизической литературы, составленной в форме вопросов и ответов, отлично подходил для детских учебников и игр. Публиковались книги различной направленности, в том числе и литература по астрономии, к примеру «Астрономический катехизис» Пиннока (1802), «Астрономический катехизис или диалоги между матерью и дочерью» Кэтрин Вейл-Уитвелл (1818) и пр.
Не случайно первые научные настольные игры в Англии были посвящены астрономии. В 1795 году Джон Уоллис опубликовал набор из сорока карточек «Элементы астрономии и географии», автором которой был французский астроном, аббат и профессор латыни Луи Мишель Парис (1740–1806). Илария Амполлини предполагает, что он, будучи преподавателем в английской школе для беженцев, сам связался с Уоллисом и предложил ему издать образовательное пособие в виде игры[547].
Ил. 51. Луи Парис. Элементы астрономии и географии (1795)
Перед игрой необходимо было подготовить сорок фишек по числу карт[548] и разделить карты поровну на всех игроков. Игроки поочередно описывали фигуру, изображенную на карте, не подглядывая в описание, напечатанное на ее рубашке. Если игроку не удавалось ответить верно, он передавал фишки и карточку следующему, и так, пока не разыгрывались все карты или фишки.
Хотя в карточной игре французского аббата и не было вопросов к игрокам, само изображение выступало в роли собеседника. Число «разговорных» текстов («Научные диалоги», «Натурфилософские беседы» и т. д.) говорит об их востребованности на рынке. Как отмечает Алан Раух: «Дети читали истории о науке, в которых фигурировали персонажи, с которыми они могли себя идентифицировать, и это наводило на мысль не только о том, что они тоже могут участвовать в занятиях наукой, но и о том, что знания являются неотъемлемой частью повседневного порядка вещей»[549]. Эту же функцию выполняли и образовательные игры.
Ил. 52. Маргарет Брайан, Джон Уоллис. Научная игра, или Удовольствие от астрономии (1804)
В 1804 году Джон Уоллис опубликовал настольную игру «Научная игра, или удовольствие от астрономии» (Science in Sport or The Pleasures of Astronomy), разработанную совместно с Маргарет Брайан, учительницей астрономии в частной школе для девочек[550]. Игра включала тридцать пять иллюстраций астрономических явлений. В центре игрового поля располагалось изображение «Флемстид-хауса» – старейшей английской обсерватории, окруженной портретами Птолемея, Коперника, Тихо Браге и Исаака Ньютона. Игрок, делающий ход первым, должен был зачитать вслух вступление, написанное на игровом поле и содержащее определения основных астрономических понятий. Из введения игроки узнавали, что такое астрономия, телескоп, солнечная система, земной глобус, звездный глобус и т. д. И. Амполлини замечает, что практика чтения вслух не была случайной, но отражала наиболее распространенные образовательные теории того времени: «Тот факт, что описания и объяснения в брошюре должны были читаться вслух, соответствовал очень распространенной практике чтения вслух в семьях, что было неотъемлемой частью домашнего образования»[551].
По ходу продвижения по полю игры необходимо было зачитывать из буклета описания явлений и выполнять задания. Игрок, остановившийся на клетке «Звездный глобус» или «Телескоп», должен был дать точное определение или пропустить ход. Ответить правильно он мог, если внимательно слушал вступительную часть. Несмотря на то что игра была заявлена как научная, в ней присутствовали и черты морально-нравственных игр. Усердный юноша мог повторить ход, а «беспечный» возвращался почти в самое начало. Сохранялись здесь и традиционные для «Игры в гуся» клетки тюрьмы, из которой можно было выйти, только передав место другому, и болвана, означавшего выход из игры.
Стихотворные вставки позволяли лучше усвоить морально-нравственные директивы. Игрок, попавший на клетку «Доброволец», зачитывал: «За Родину готов отдать ты кровь, / За это прокрути титотум вновь»[552]. Попавший же на клетку «Знаки зодиака» должен был пропустить два хода, чтобы выучить стихотворение: «Вот Овен, вот Телец и Близнецы, / За ними Рак и Лев, что смотрит строго, / Затем созвездье Девы и Весы, / За ними Скорпион, Стрелец и звезды Козерога, / Вот тот, кто вечно воду льет ведром, / И рыбы с их чешуйчатым хвостом»[553].
Через десять лет свою версию астрономической игры опубликует конкурент Уоллиса Джон Харрис.
