сторону входа. – У поста медсестер, ждёт, когда вы придете и подпишете документы о выписке.
– Ты можешь идти, - ворчу я ему и направляюсь внутрь больницы.
Как и сказал Даллас, вот она, сидит в инвалидном кресле, а медсестры суетятся вокруг нее.
Это ужасно… И что ещё хуже, в тот момент, когда я переступаю порог, она словно чувствует моё присутствие, и её взгляд мгновенно останавливается на мне. Затем улыбка на её губах становится шире, словно она ждала этого момента всю свою жизнь.
Обычно я не из тех, кто испытывает страх, но у меня внутри все переворачивается, когда я вижу выражение ее лица.
Конечно, я никому не показываю свою реакцию и сохраняю невозмутимое выражение лица, разбирая документы с её врачом, делая вид, что слушаю, как должен за ней ухаживать, и, наконец, хватаюсь за ручки инвалидной коляски, чтобы вывезти её из здания.
У машины я наклоняюсь и беру ее на руки, собираясь усадить на пассажирское сиденье. Меня останавливает прикосновение ее губ к моему уху, когда она шепчет:
– Я знаю, что ты сделал. Ты не оставила мне леденец — это делает меня особенной или означает, что я твоя самая нелюбимая жертва?
Холодная дрожь пробегает у меня по спине, когда я думаю, как реагировать на ее вопрос и стоит ли вообще. Она искажает ситуацию. Несколькими простыми словами ей удаётся заставить меня усомниться в себе.
Дело в том, что именно я контролирую ситуацию. Я тщательно выбираю своих жертв, планирую каждую мелочь, которую хочу сделать, составляю список конкретных фантазий, которые хочу воплотить с каждой из них, и так далее.
Но эта девушка, Оливия Рид, на первый взгляд милая, скромная и невинная воспитательница детского сада, решила перевернуть игру, и я больше не знаю, как реагировать на её присутствие.
– Я понятия не имею, о чём вы говорите, мисс, - наконец бормочу я и сажаю её в машину, пристегивая её ремнём безопасности и убеждаясь, что ей удобно.
Она ничего не говорит, только ухмыляется и сидит неподвижно, пока я возвращаю инвалидное кресло в больницу и иду обратно к машине. Я почти ожидаю замечания, когда сажусь в машину, но даже когда я завожу её и всю дорогу до дома, Оливия молчит.
Когда я паркуюсь перед домом и открываю водительскую дверь, как раз когда я собираюсь выйти, она тянется ко мне и хватает за руку.
– Ты же не заставишь меня заходить внутрь, правда? - спрашивает она, одаривая меня той же улыбкой, что и в больнице во время допроса. – Ты же не хочешь, чтобы я упала и еще больше поранилась, правда?
Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза от ее наглости. Да, ладно, я пыталась ее убить, но попытка провалилась — она жива, и тыкать мне этим в лицо просто подло.
С раздраженным ворчанием я выдергиваю руку из ее хватки, выхожу из машины и обхожу ее, чтобы открыть ей дверь.
– Думаю, весь этот трюк с инвалидным креслом был лишним. Не слишком драматизируешь? - бормочу я последнюю часть с ухмылкой.
Оливия поднимает на меня взгляд, все еще сидя в моей машине, выглядя воплощением невинности и хлопая ресницами.
– Драматизирую? Я? - спрашивает она, прикрывая грудь рукой и делая вид, что обиделась, будто я только что задел её хрупкое самолюбие.
Вздохнув, я наклоняюсь к машине, чтобы отстегнуть ремень безопасности и осторожно вытащить ее из машины. Кажется странным обращаться с ней так деликатно, в то время как меньше недели назад все, что я делал, было далеко не таким нежным.
Хуже всего то, что я настолько поражен ее поведением и этими хитрыми ухмылками, что не знаю, что мне нравится больше — относиться к ней как к средству удовлетворения своих извращенных желаний или как к хрупкому бокалу.
Я заношу её в дом и сажу на диван. Оглядываясь, я думаю, как вести себя рядом с ней. Теперь, когда она здесь, я в растерянности.
– Что творится у тебя в голове, а? - внезапно спрашивает Оливия, в её голосе слышится приторно-сладкий, дразнящий оттенок.
Я даже не могу на неё смотреть. Каждый раз, когда я это делаю, я вспоминаю две вещи, которые предпочёл бы выбросить из головы.
Первая: как же чертовски сексуально она выглядит, вся в крови, кричит и сопротивляется, как дикое животное.
Вторая: как сильно я хочу выбить из неё всю эту дерзость каждый раз, когда она бросает мне вызов этой ухмылкой.
Клянусь, эта женщина сведет меня с ума, если я не возьму себя в руки и не начну думать головой, а не членом.
– Воды? Кофе? Э-э, еда? - спрашиваю я и мысленно проклинаю себя за то, что это звучит так глупо.
Просто потому, что эта женщина, возможно, такая же сумасшедшая, как и я, она тут же выдаёт:
– Разве ты не милый пирожок, когда растерян и смущён?
Нет, это не так. Я не милый, и, насколько я помню, я не пирожок. Что за мода у людей называть других самыми странными продуктами, чтобы донести свою мысль?
– Ты - угроза обществу, - бормочу я себе под нос и провожу рукой по волосам.
Поскольку она — настоящая заноза в моей заднице, конечно же, она слышит мои слова, как бы тихо они ни были произнесены.
Оливия ухмыляется мне и скрещивает свои сексуальные ноги. Черт, нет, остановись, ее ноги совсем не сексуальны. Но они такие, черт возьми, как же мне хочется укусить ее бедра и провести ногтями по ее гладкой коже.
– Меня называли по-разному, но, кажется, угрозой для общества это не было. На самом деле, в последний раз, когда я читала статью о себе, кажется, заголовок называл меня „поджигательницей, вышедшей из-под контроля“ или что-то в этом роде, - гордо заявляет она, и мир, каким я его знаю, замирает в этот момент.
– Ты, - рычу я и делаю шаг ближе. – Ты и есть та сумасшедшая, за которой мы гонялись все это время?
Она закатывает глаза, как будто я слишком остро реагирую:
– Дорогой, пожалуйста, я совсем не сумасшедшая.
У меня отвисла челюсть.
– Даже близко не сумасшедшая, - говорит она. Она только что призналась, что именно она подожгла более двадцати зданий за последние два года, и при этом ещё смеет настаивать на своей вменяемости?
Как только я открыл рот, Оливия подняла бровь, словно бросая мне
