говорит он, натягивая ботинки.
— Без проблем.
— Ну… увидимся в понедельник, — повторяет он.
— Вон из моего дома, — смеюсь я, пока он хватает пальто.
Эйден закатывает глаза и исчезает за дверью. Щелчок замка — и я опускаюсь обратно на стул. Провожу пальцами по уголкам губ — они всё ещё болят от слишком широкой улыбки.
Телефон «Струн сердца», забытый на столе, оживает от входящего сообщения.
Эйден: «Пока».
Я громко смеюсь.
«Струны сердца»
Эйден Валентайн: «С возвращением в „Струны сердца“, Балтимор. Мы скучали по тебе на выходных».
Люси Стоун: «И по вам, дорогие слушатели! С вами жизнь веселее».
Люси Стоун: «Чем занимался в выходные, Эйден?»
Эйден Валентайн: «Да так… накопилось немного дел».
Люси Стоун: «Что-нибудь весёлое?»
Эйден Валентайн: «О, да. Даже очень. А у тебя, Люси?»
Люси Стоун: «Знаешь, да, я тоже неплохо повеселилась».
Глава 19
Эйден
Хорошо.
Как раз то самое напоминание, которое мне сейчас нужно. Мне необходимо, чтобы всё было изложено предельно ясно, чёрным по белому: Люси пришла сюда, чтобы найти себе пару. Кого-то, кто сможет дать ей всё, чего она достойна. Она не держалась за меня прошлой ночью просто так, не для медленных танцев в барах и не ради сомнительных уроков ски-бола от эмоционально недоступных мужчин. Я поклялся, что больше не позволю любви причинить мне боль, и это не пустые слова. Мне и одному неплохо.
Но Люси нужна встреча. Значит, я найду ей кого-то.
— Дай мне телефон, — говорю я Люси, как только начинается первый рекламный блок.
Сегодня у меня отвратительное настроение, и виню я в этом нескончаемую череду скучных кандидатов. Я обязан выбрать ей следующее свидание, а все, кто звонил, — либо неуклюжие простачки, либо самодовольные типы. Похоже, единственный способ выбрать кого-то подходящего — это бросить дротик в стену и надеяться на удачу. Никто из них не дотягивает.
Она моргает, подбородок у неё на коленях, руки обвиты вокруг них.
— Что ты сказал? — уточняет она.
— Мне нужен твой телефон, — повторяю я.
— Я слышала, — она отмахивается, — но что это за тон?
— У меня нет никакого особого тона, — бурчу я.
— У меня двенадцатилетняя дочь. Я прекрасно знаю, о чём говорю, — замечает она, подтягивая ноги под себя.
Сегодня на ней свободные джинсы с дыркой на бедре и поношенная футболка, под которую мне ужасно хочется скользнуть руками.
Я проснулся утром всё ещё в плену сноведений, от которых в памяти остались лишь руки, цепко державшие меня, прерывистые вдохи и россыпь веснушек на её плече. Её смех обвивал меня, как лёгкий дым, а губы были совсем близко. Под душем я стоял долго.
— Эйден, — рявкает она. — Зачем тебе мой телефон?
Я откашливаюсь и стараюсь придать лицу нейтральное выражение, чтобы оно не выдало: «Я мечтаю о тебе без одежды».
— А это важно?
— В некотором смысле — да.
Я фыркаю, и её губы складываются в усмешку.
Она поднимает подбородок:
— Попроси вежливо — и я дам.
Мой мозг слышит только последние четыре слова и зацикливается на них. Наша новая договорённость «никакого флирта» оказалась куда сложнее, чем я ожидал. Щёлкнув шеей, я пробую снова:
— Можно взглянуть на твой телефон, пожалуйста?
Она протягивает мне личный аппарат. Я тупо смотрю на экран. На обоях — фото её и Майи с гигантским комком розовой сахарной ваты на бейсбольном матче. Люси в надвинутой назад кепке, смеётся так, что глаза сжаты в щёлки. Вата прилипла к носу.
— Не этот, — говорю я, откладывая телефон.
Как только экран гаснет, я снова касаюсь его, чтобы увидеть снимок.
— Мне нужен «телефон Струн сердца».
Её взгляд сужается.
— Зачем?
— Хочу посмотреть сообщения, — объясняю я, стараясь держать себя в руках. — Может, там найдётся кто-то стоящий.
— Ох… — её лицо напрягается. — Нет.
— Нет?
Она аккуратно заправляет за ухо прядь волос; сегодня они распущены, не заплетены в косу.
— Нет. Там нет никого интересного. Я перестала их читать.
— Правда?
Она кивает:
— Я даже больше не включаю тот телефон.
Это ложь. Я слышал, как он звенел всю ночь в эфире.
Я изучаю её лицо: напряжённая осанка, взгляд то и дело уходит влево. Не думаю, что в Балтиморе найдётся кто-то хуже Люси во лжи.
— Что ты скрываешь?
— Я? — Она делает вид, что удивлена.
Её пальцы тянутся к мочке уха, словно по привычке почесать маленькую серьгу-гаечку, но она тут же отдёргивает руку и кладёт её на колени.
— Говорю же, в сообщениях нет ничего стоящего. Зря потратишь время.
Теперь мне хочется получить этот телефон ещё сильнее.
— Люси.
— Да, Эйден?
— Дай мне телефон, пожалуйста.
— Нет.
— Да, — отвечаю я, чувствуя, как эта женщина пробуждает во мне упрямство на уровне за который я мог бы попасть в книгу рекордов.
Я хватаюсь за подлокотник её кресла, разворачиваю его, и её колени упираются в мои.
— Отдай.
Она скрещивает руки на груди, не двигаясь.
— Можно по-хорошему, а можно по-плохому, — говорю я.
— Ладно, Джон Уэйн51. И что ты собираешься…
Я подхватываю её за талию, наклоняю и перекидываю через плечо. Стул скрипит, Люси визжит мне в ухо. Я выуживаю выданный станцией телефон из заднего кармана — словно срываю яблоко с ветки.
— Эйден! — она задыхается. — Что ты творишь?!
Держу её извивающееся тело, пока она втыкает колено мне в живот. Охнув, перехватываю и открываю телефон. Первые три сообщения вызывают у меня закатывание глаз.
— Он серьёзно? «У тебя есть пластырь? Я только что разбил колени, падая на тебя». — Принципиально удаляю. — Бред.
Люси обмякает у меня на плече, с выдохом признавая поражение.
— И не думай, что я не заметил твою ложь про отключённый телефон, — говорю я.
Она бормочет что-то себе под нос. Сообщения в основном унылы, как и звонки: дешёвый пикап, странные предложения. Пара добрых слов от слушателей. Но внизу — там я по-настоящему закипаю.
— Это что за чёрт? — вырывается у меня.
Люси пытается вывернуться, но моя рука крепче обхватывает её талию. Она опускает подбородок на мою голову, руки бессильно свисают.
— О чём ты? — спокойно спрашивает она.
— Ты прекрасно понимаешь. — Листаю дальше, и всё только хуже. — Это что? Тебе угрожают?
— Нет, это просто…
— «Заткнись, — читаю я, голос дрожит, — пока кто-нибудь не заткнёт тебя силой».
— Ну… может, слегка угрожают. Но я больше не включаю тот телефон. Честно. Большинство сообщений — это… комментарии о том, как глупо я звучала в эфире, — она смеётся, но смех выходит фальшивым: слишком высоким, слишком натянутым. — Должно быть, у Эллиота много друзей.
Дверь
