Читаем без скачивания Братья с тобой - Елена Серебровская

Маша больше любила благодарить сама, чем выслушивать слова благодарности. Она шутливо заметила, что это была еще не учеба, а только фундамент для настоящей учебы, подготовка, нужная для того, чтобы будущий студент смог ориентироваться в фактах истории, понимал хотя бы приблизительно, о каких явлениях пойдет речь.

Она узнала о жизни этих людей, о старом и новом в этой жизни. Она начала постепенно понимать, откуда брались те или иные черты их характеров. Жизнь этого народа — еще одна новая, прежде неизвестная Маше сторона многогранной, многоликой жизни людей на земле! Сколько радости доставляет сознание, что ты тут очень нужна, что ты помогаешь новому!

Да, кое-чему и сама она научилась. На этот раз учителями ее оказались многие: и товарищи по работе, и студенты, и даже этот ученик с подготовительных курсов Курбан Атаев.

Глава 22. Не так всё просто

Машу послали в Чарджоу с обзорными лекциями для группы заочников. Приехала. Койка в местной гостинице была заказана заранее. До лекций оставалось два часа, и Маша пошла прогуляться по городу. Остановилась возле крашеной фанерной доски, на которой висели объявления и афиша кинофильма «Секретарь райкома». Вечером будет свободное время, не худо бы пойти в кино.

— Машка! Ты или не ты?

Маша обернулась. Рядом стояла худенькая загорелая женщина, держа за руку малыша лет четырех.

— Лида! Вот здорово! А это твой? А старший где? А Иван?

Да, это была Лида Медведева, теперь, в замужестве, Сошникова, — Машина подружка детских лет и времен университета. Она самая, почти не ставшая старше, маленькая, тоненькая, с твердыми узкими губами. Как она обрадовалась Маше!

— Это Алешка. Старший, Вася, в школе. Мы же тут давно: перебрасывали Ивана несколько раз из города в город. И сейчас Иван уже на новом месте, в Небит-Даге. Это туркменское Баку, только воды там нет, условия пока тяжелые, а в Чарджоу у нас квартира. Здесь вокруг огороды, больше витаминов для детей. Мы решили год потерпеть, а потом уж все переедем в Небит-Даг. Машенька! Потерялась ты у меня, и вот… Здорово! Идем скорее к нам!

И они пошли, благо до лекций еще оставалось много свободного времени. Маша на ходу рассказывала Лиде все свои новости: что отец умер с голоду, а мама из Ленинграда выезжать не хочет, что на Севу пришла похоронная, но никто не может поверить, он намекал на особое доверие, — мало ли, послали в тыл к немцам под другой фамилией… Разве так не бывает? Бывает! На Володю тоже пришла похоронная, а он живой, на Ладоге спасли рыбаки, участвовал в прорыве блокады у Невской Дубровки, ранен, но живой, — такое счастье! Костя пишет, — правда, редко, но письма хорошие.

Дети растут… Какие дети? Ах да, Лида же не знает ничего: девчонок теперь двое — Зоя и Аня, и сын Толик — усыновила, он покуда еще не с ними, бабушке и с двумя тяжело, но скоро Маша заберет его, он в детском доме пока. Будет же когда-нибудь конец войне. Говорят, в Ленинград уже дают пропуска…

Дом, где жила Лида с сыновьями, был похож на сотни других, таких же: беленый, одноэтажный, с плоской крышей, на которой весной цветут тюльпаны, с дверью, выходящей из комнаты прямо на улицу.

— Ночуешь у меня! — сказала Лида тоном, не терпящим возражения. — Хоть наговоримся вдоволь.

Перед тем как уйти на лекции, Маша захотела немного освежиться, жарко очень в Туркмении, вода — главное удовольствие.

Водопроводная колонка была во дворе. Лида повесила Маше на шею полотенце и отвела ее к колонке. Двор был общий, для двух соседних домов. Чья-то девочка играла в тени у стены.

Из дверей соседнего дома вышел высокий мужчина в белых брюках и рубашке с короткими рукавами. Волнистые седые волосы высоко взбегали надо лбом, прокаленным солнцем. Он нес миску с едой собаке, крупной овчарке с умными глазами, сидевшей на цепи в будке, в тени. Он был не сутул, даже строен для старого человека. Его карие, весело прищуренные глаза ласково смотрели на пса, деловито разгрызавшего кости и хрящики.

Лида поздоровалась:

— Здравствуйте, Дмитрий Максимович!

Он кивнул в ответ ей и Маше, продолжая стоять возле собаки.

— Кто это? — спросила Маша негромко.

— Так, жилец у соседей.

Лида всегда была немногословна. А смотрела на старика с уважением, если не с восторгом. Наверно, хороший человек.

Маше некогда было расспрашивать, — торопилась на лекции. Проходили они в помещении школы, в просторном классе. Заочников числилось десятка два, но на лекции пришло много больше, — пришли учителя, библиотекари.

После лекций, когда с вопросами было покопчено, в класс вошли еще двое. Это были средних лет туркмены в европейских костюмах. Они подошли к Маше:

— Салям, Мария Борисовна!

— Здравствуйте!

Она узнала их сразу: перед ней стояли два ее недавних студента — выпускники из заочников, уже не молодые, серьезные, женатые дяди. Не так давно они приезжали в Ашхабад сдавать государственные экзамены.

— Вы что, работаете тут? — спросила Маша.

— Работаем. Он — районным прокурором, а я — заведующим гороно. Просим в гости вас, уважаемый товарищ учительница!

Как же отказаться, раз они пришли специально за ней! Жена одного из них, районного прокурора, уже позаботилась об обеде. Неудобно не пойти…

Бывший Машин ученик жил на берегу Аму-Дарьи, реки огромной, своенравной, буйной. Воды ее несли много ила, и Чарджоу славился хорошими огородами, бахчами.

Хозяева были не моложе Маши, но относились к ней с подчеркнутым почтением, проявляя уважение к этой русской женщине, которая читала лекции в институте.

Ивана Сошникова, Лидиного мужа, здесь знали. Бывшие Машины ученики говорили о нем восхищенно. В Небит-Даг его перевели не случайно. Там много изыскательских партий, жители города зарабатывают порядочно, — немудрено, что уголовный элемент, «перелетные птички», тоже не обходит город своим вниманием. Здесь на страже закона должны стоять зоркие люди, — оттого и Сошникова туда перевели. А город — перспективный, с большим будущим.

Машу проводили до вокзала и простились, — до дома Сошниковых было отсюда рукой подать.

Маша решила взять билет заранее. Документы в порядке, — а сколько их требовалось в ту пору для получения простого железнодорожного билета! И паспорт, и отмеченная командировка, и справка о санобработке…

Очередь в кассу была порядочная. Впереди стоял какой-то тип в красной рваной майке. Волосы седые, затылок от солнца коричневый, — а лица Маша не видела. Стоявший рядом с ним человек бумажки свои ему показывал, спрашивал что-то.

Маша купила билет и шла уже обратно, когда в дверях пассажирского зала снова показался старик в красной майке. Он стоял, обнимая за плечи какого-то человека, и рассуждал о чем-то вполголоса.

Маша взглянула на него и поразилась: это же Лидин сосед, Дмитрий Максимович! Или она обозналась? Не может быть… Почему он так плохо одет? И в такой обстановке…

Она уловила его взгляд, обращенный к ней: чуть тревожный, и в то же время доверительный. Что такое?

Не задерживаясь, она поспешила домой.

Лида уже ждала ее, — Вася купил билеты в кино, надо было поторапливаться. Белобрысый, задумчивый мальчишка, в глазах подчас мелькает озорство, — вылитый Сошников, «фирменный»! Он с интересом рассматривал Машин портфельчик на застежке «молния», только входившей в обиход. Застежка эта в ту пору полонила воображение мальчишек.

Смотрели фильм «Секретарь райкома», о партизанах, и киножурнал о совещании в Тегеране. Рузвельт в кресле на колесиках, благородный, умный и добрый на вид, всем понравился. Черчилль, шагавший вдоль почетного караула, смотрел в глаза наших солдат так, словно это был год 1918-й, а не 1943-й.

— Смотрит, как барбос. Был империалист — и остался. А люди меняются, — сказала Лида, когда они двинулись домой. — Война испытывает каждого из нас, экзаменует, проверяет. В общем растет народ, но и дрянь попадается. Спекулянты, например, всякого рода. Слыхала пословицу: «Кому война, кому мать родна»? Ивану работы хватает.

— Спекулянты… Обидно, что самих нас втягивает этот двухъярусный рынок, — я имею в виду разницу между низкими государственными ценами и высокими базарными. Ведь на обычную зарплату не проживешь, многое надо купить на базаре. Вот и сам идешь продавать чай или водку, которые полагаются по пайку. А ведь это тоже спекуляция.

— Приходится, конечно, — сказала Лида и чему-то рассмеялась. — Но за нас с тобой бояться не надо. Мы-то этим духом не заразимся. Ручаюсь, что ты, например, никогда спекулянткой не станешь.

— Но я уже спекулянтка — пускай не по духу своему, но по действиям. Я же перепродаю этот свой чай по спекулятивной цене…

— Условия вынуждают. Но спекулянткой не станешь. — Она снова рассмеялась. — Хочешь, расскажу тебе историю о соседях наших? Он пенсионер, она библиотекарша, интеллигенты еще старого закала. Деньжонок в доме маловато, карточки — у него иждивенческая, на триста граммов хлеба, у нее служащая, на четыреста. Мало же! А старик еще вполне бодрый, деятельный.