Читаем без скачивания Братья с тобой - Елена Серебровская

Встречались они редко, — у каждого было по горло дел. Но в небольшом городе трудно не встретиться. Однажды пришлось сидеть рядом на каком-то совещании в министерстве просвещения. Чарыев был не из болтливых. Он осторожно, ненавязчиво разглядывал свою соседку. В перерыве сказал:

— Вот уедете скоро… А Туркмению как следует и не узнали.

— Почему? Я ездила по республике…

— Где еще вы увидите розы в декабре?

— Но и здесь их нету…

— Приходите ко мне: в нашем дворике розы держатся до самого нового года.

Маша нахмурилась, — никуда она не пойдет.

— А Фирюзу вы видели?

— Я была вблизи, не доехала немного: надо было свернуть в Чули, направо…

— А там красота… На Сумбаре вы не были тоже — на родине нашего Махтум-Кули? Не видели вы Туркмении!

Почему ему так важно, чтобы она узнала его край? А он продолжал говорить, рассказывать ей об Ай-Дере, о туркменских субтропиках. Она сказала, что скоро поедет в Кара-Кала за сыном, в детдом. Он с увлечением стал рассказывать ей об этих местах. Упомянул Кизыл-Арват, возле которого воевал с басмачами и погиб в начале двадцатых годов его отец.

Чарыев пригласил ее в Туркменский драматический театр, на спектакль «Бедность не порок». В театре они были втроем с его другом, пожилым рассудительным туркменом, сотрудником рукописного отдела Академии наук.

Было забавно смотреть на белокурых туркменок в русских платьях. По ходу действия они трогательно пели русские народные песни, и Маша чуть не ревела. Так же волновалась она и на опере «Евгении Онегин» в исполнении туркменских артистов. А что, разве не похоже? Почти как русские. Загримированы искусно. Только глаза слегка выдают восток.

Маша любила песни Ирмы Яунзем и Тамары Ханум, любила слушать Поля Робсона, исполняющего «Широка страна моя родная», слушать испанца Фернандо Кардону. Ратные у них голоса, разного масштаба таланты, но для Маши они все близки, она видит тут взаимный интерес народов друг к другу.

Спектакль окончился. Друг Чарыева попрощался, ушел. Остались вдвоем, — им было по пути. Впереди чернели дорожки городского сквера.

Стояла безлунная туркменская ночь. Маша едва различала спутника, шедшего рядом.

— Почему скрываетесь от меня? Почему избегаете? — спросил он неожиданно Машу.

— Разве я скрываюсь? Вот сегодня были в театре…

— А разве вы не замечаете, что со мной делается? Я одну вас вижу, ни о ком думать не могу.

Он внезапно обнял ее и притянул к себе. Она гнулась в его руках, пытаясь вырваться, а он не отпускал и говорил:

— Я думал, мы с тобой — огонь и огонь, вода и вода. Значит, не так, огонь и вода, огонь и снег?

С большим трудом она вырвалась из его железных объятий, нет не железных, — горячих, нежных, хотя и сильных. Вырвалась и побежала прочь.

— Бежишь? Ну, догнать я тебя не смогу, — сказал он зло.

Черствая бездушная женщина! Ты бежишь, пользуясь его увечьем, его слабостью. Ты, которая рождена для добра, для того, чтобы согревать, радовать людей!

Нет, она не остановилась. Снег и огонь? Но иначе она не могла. В те минуты ей показалось, что жизнь Кости — в ее руках и судьба его зависит от нее одной. Она не могла поступить иначе. Она уже знает цену счастья, цену семьи.

Глава 25. За сыном

Скоро домой, в Ленинград! Мама уже хлопочет о вызове. Его пришлют не сегодня-завтра. К отъезду надо хорошенько подготовиться, запасти всем детям шерстяные чулки, рейтузы, пальто, — здесь шерсть дешевая. Бабушка и Зою научила вязать, — девочка сама шарфик вывязала себе, умница. Чулки и прочее вяжет уборщица института тетя Шура, недорого.

Подходит время собрать всех птенцов в гнездо. Первым делом Толика надо привезти. Он в Кара-Кала, это на границе с Ираном, туда пропуск нужен. Ладно, попросим пропуск.

Маша припасла сыну одежду и обувь, — он же уходит из детского дома домой, всё свое надо. Сандалики номер двадцать четыре, она узнавала. На рынке пришлось купить, ношеные.

Маша получила свою последнюю командировку — в Красноводск, снова по набору в институт. Оттуда до Кизыл-Арвата поедет поездом, а из Кизыл-Арвата в Кара-Кала ходит автобус.

Красноводск лежит на берегу Каспия, небольшой, весь на виду, если взглянуть с моря. Улицы его прямо врубаются в горы, заканчиваясь тупиками, дальше которых — скалы.

Вдоль улиц стоят хиленькие деревья. Ниже к морю растут две песчаные акации с нежно-розовыми шапками цветов. Живут! Раньше здесь ни одной травины не было, соль и соль. Раньше сюда ссылали. Шевченко тут жил когда-то.

В гостинице из крана текла красноватая опресненная вода. Умываться ею было еще можно, а пить — невкусно. Пили привозную. Маша училась распознавать воду на вкус, угадывать, откуда она. Самая вкусная была из Кизыл-Арвата. Песня, не вода!

Идет война. Воду в Красноводске продают пол-литровыми банками, рубль банка. Рассказывают, что когда ехали эвакуированные через Красноводск, вода доходила до десяти рублей за банку.

Улучив минуту, забежала в бывший арестный дом, ныне музей двадцати шести бакинских комиссаров. Сюда когда-то привезли их, сынов разных народов, — тут были и русские, и армяне, и грузины, и азербайджанцы. Сколько было среди них умниц, талантливых людей! И все — коммунисты. Сколько сделали б эти люди, если б остались живы!

Маша заходила в городской комитет комсомола, в отдел народного образования, — здесь, как и всюду по городу, развертывался сегодняшний день истории, здесь трудились и руководили другими, теми, кто тоже трудился в суровых условиях военного времени. Здесь старались воспитывать юношей и девушек в духе традиции, завещанных бакинскими комиссарами.

Покончив с делами, Маша побежала искупаться. В купальню шли по дощатым мосткам, далеко-далеко в море. Вода и там вся была в нефти, в легких радужных пятнах. А как сладко по такой жаре окунуться в прохладную морскую воду!

В городе всё хрустело от жары. Хрустело под подошвами, хрустело на зубах. Казалось, хрустели стены домов. Зной словно бы сыпался сквозь морской воздух, как желтый песок, — неумолимый, безжалостный. Только что выкупалась, но стоило вернуться по мосткам на берег — и снова жара, и платье прилипает к спине.

Утром следующего дня Маша сходила на рынок. Что купить для семьи? Она купила три круто просоленные рыбьи тушки, более похожие на пластины. Купила ощипанного баклана, удивляясь дешевой цене: размером с крупную утку, но вдвое дешевле! Мясо его прежде не ели, — пахнет рыбой. Маша зажарила его у сторожихи гостиницы на мангале: ехать далеко, в Кара-Кала, пригодится. И Толику перепадет, — мы не из разборчивых, лишь бы свежее.

В связи с новым набором студентов в Красноводске Маша снова встретилась с девушками туркменками. Теперь у нее был опыт, она говорила с ними свободней и уверенней. Рассказала историю с Кюмюш, — как удрала девочка от помолвки, как она сейчас учится.

Окончив дела, она выехала в Кизыл-Арват.

Белостенный, стройный, возникший почти на гладком месте, он сильно отличался от Красноводска. Зелени в нем было побольше. Улицы выходили прямо в пустыню, в пески. Посреди города тянулся длинный овраг. Здесь, но преданиям, в годы гражданской войны прислужники английских интервентов эсеры и меньшевики расстреляли героев семнадцатого года коммуниста Дианова и чрезвычайного комиссара Ашхабада Фролова — русских большевиков, отдавших жизни свои за то, чтобы туркмены жили, как люди.

Автобус на Кара-Кала отходил через три часа. Маша побродила по городу, напилась чаю в чайхане, подкрепилась своим великолепным бакланом и спрятала остатки в пергаментную бумагу, присыпав их солью на всякий случай.

На автобусной станции, прежде чем продать билет, долго проверяли документы. В Кара-Кала шел не совсем обычный автобус, — это был крытый грузовик со скамейками в кузове. Заполнили его туркменки в красных платьях, с детьми на руках, туркмены в высоченных косматых шапках-тельпеках, солдаты-пограничники, садоводы.

Маша оглянулась: в очереди на посадку за ее спиной стоял тот самый странный человек из Чарджоу, которого она видела в ином обличье. Седой крутой гребень волос над коричневым лбом, добрые карие глаза. Он похудел по сравнению с тем, как выглядел в Чарджоу, чисто выбритый подбородок его обтянуло.

Был он в полотняном летнем костюме с потрепанным портфельчиком в руках. Из портфельчика торчал уголок чистого вафельного полотенца. Эдакий рассеянный командированный… Полузнакомый Маше человек, он смотрел на нее почти отечески. Маше показалось, что она знает его лет сто.

Человек с седым гребнем отвернулся и вежливо заговорил с подошедшим стариком туркменом. Туркменским владел свободно. Туркмен был стар, как Мафусаил. Реденькая белая бородка, белые-белые волосы торчат из ушей, всё лицо в глубоких морщинах, бегущих вдоль, поперек и наискось…