Читаем без скачивания Братья с тобой - Елена Серебровская

— Условия вынуждают. Но спекулянткой не станешь. — Она снова рассмеялась. — Хочешь, расскажу тебе историю о соседях наших? Он пенсионер, она библиотекарша, интеллигенты еще старого закала. Деньжонок в доме маловато, карточки — у него иждивенческая, на триста граммов хлеба, у нее служащая, на четыреста. Мало же! А старик еще вполне бодрый, деятельный.

Очень его угнетало, что мало в дом приносит. Решил всех перехитрить. Были у него дома семена табака какого-то необыкновенного — ароматного и крепкого, как он рассказывал. Посеял тот табак. С грядками возился долго, с поливом без конца мучился. Вырос табак на славу. Старичок любуется им, хвалится: «Такого табачка нигде не найти. Вот погоди, насушу нарежу, приготовлю, — сразу денежки появятся. Буду хлеб прикупать, молочко нам обоим, по стакану мацони в день». А жена над ним смеется: «Выйдет из тебя торговец, как же!»

Табак вырос, созрел. Оборвал старик листья, нанизал на веревочки и развесил их в кладовушке. Сохнут листья, а он зайдет туда, зажмурится, понюхает: такой прелести поискать!

Потом сложил их пачками, нарезал как-то мелко, томил, в общем — колдовал над ними. Наконец — готово. Сделал козью ножку, выкурил (он давно уже курить бросил из-за здоровья), — прелестно! Теперь продавать надо.

Тут-то и загвоздка. Он продавать не может, не умеет. Жена — тоже. Он всё-таки к ней: «Ты в городе всех знаешь, у нас и научные работники есть, и артисты, и художник один, — эти оценили бы. Отнеси художнику табачку, будто для пробы, я в жестяную коробку от зубного порошка насыплю. Скажи, коробка десять рублей. Дешевле, чем на рынке, а табак-то — прима! Спросит, откуда, скажи: знакомый один разводит, старичок…»

Принесла она, рассказывает художнику, сама краснеет, — врать непривычно. Выкурил он одну папироску, другую. Приятеля угостил. Курят вовсю. «Дрянь табак, — говорят, — барахло, опилки. И что он хочет, ваш старикан, за такую коробку?» — «Десять рублей». — «Да что́ он, с ума сошел, спекулянт бесстыжий?»

Она, вернувшись домой, не пересказывала это всё подробно, просто сказала, что цену считают высокой, а табак не таким уж хорошим…

Накалился старик, стал кричать, что художник этот ничего не понимает не только в живописи, — это давно заметно, — но и в табаке тоже. Что ему только случай помог отведать такого табаку, а теперь уж нет, больше не понюхает. Расстроился вовсе, свернул себе козью ножку, курит. Потом другую, третью.

Так они и не продали этот несчастный табак. Мне соседка его даром предлагала, да Ваня не курит. А старик снова преступил запрет. Жену этим до истерики доводил. Курил в уборной, чтоб она не знала, словно школьник.

А на рынок пойти — сама понимаешь — постеснялась она. Неудобно, еще знакомых встретишь. У нее ведь весь город книги берет. Так из них спекулянтов и не получилось…

Подруги проговорили всю ночь. О себе, о друзьях, о знакомых, о прошлом и настоящем. Маша рассказала о странной сцене на вокзале.

— Дома таким интеллигентным мне показался, а тут — в какой-то рваной майке… И вел себя непонятно.

— Мало ли чудаков! Не торопись с выводами, — как-то нехотя, с досадой, остановила ее подруга и попыталась перевести разговор на другую тему.

Но впечатление Маши от сцены на вокзале было настолько неожиданным и сильным, что она снова вернулась к разговору о Дмитрии Максимовиче:

— А всё же странно. Интеллигент, это читается в его глазах, а одежда — оборванца… Не понимаю.

— Слушай, где ты живешь? На границе, соображай немного. Тут жизнь кипит, союзники свои транспорты шлют; видала небось в Ашхабаде этих, в коротких штанишках и пробковых шлемах? А кое-кто в гости ходит и без разрешения… Думаешь, только на фронте воюют?

Больше она ничего не прибавила.

На другой день Маша уехала. Билет у нее был бесплацкартный, а ехать долго. Забралась на узенькую боковую полочку для багажа. Вдоль полочки шла труба отопления, места очень мало. Но Маша, уже наученная горьким опытом, прихватила из дому крепкий поясок и привязала себя к трубе, чтобы во сне не свалиться. Удалось превосходно выспаться.

К старику в красной майке она мысленно возвращалась не раз. Какие странные метаморфозы! Человек с таким своеобразным лицом, с такими вдумчивыми глазами! Когда он собаку кормил, он искоса, внимательно посмотрел на Машу. Типичный интеллигент. А на вокзале глаза словно пьяные и ума в лице как не бывало.

Но особенно долго думать об этом человеке она не могла: захлестнули дела, обязанности, каждодневная нелегкая жизнь.

Толика домой всё еще не взяла. С ним даже осложнение вышло: последний раз, посещая его, Маша услышала от воспитательницы, что их детский дом собираются расформировать и детей перевезти в Кара-Кала. Помещение требуют под госпиталь, — не хватает госпиталей, сами знаете. Наши наступают, дела на фронте очень даже хороши, но раненых много.

В следующее после разговора воскресенье Маша не навестила Толика, — была в командировке. А когда пришла через неделю — узнала: детдома уже нет, расформировали. Толика с другими детьми увезли в Кара-Кала. Придется за ним ехать, когда подойдет срок домой возвращаться.

Маша написала письма Толику и его воспитательнице. Возможно, что поехать за ним придется вскоре, — в Ленинград она думает вернуться в этом, сорок четвертом году, после окончания занятий. Вот только Костя не пишет уж очень давно.

Костя, Костя! Куда же ты делся, куда пропал, дорогой мой, душа моя?

Тоска бы иссушила ее, довела до болезни, до смерти, — но нельзя было умирать, и болеть нельзя. Трое пискунов. Теперь уже трое, — мало ей двоих было! Еще немножко — и соберу всех вместе. И в Ленинград.

А Костя найдется. Неужели он ее одну оставит? Если даже ранен, как бы то ми было, — я выхожу, верну его к жизни. Только бы живой.

Глава 23. В стороне не стояли!

В газетах писали о героях. Что такое героизм? Высшая сознательность? Умение максимально мобилизовать себя на высокое дело? Чаще всего герои сами не знали, что они герои, — им объясняли это корреспонденты газет или те, кто вручал им награду. Свои поступки герои считали делом естественным и простым.

Были герои и в тылу. Их заслуженно отмечали, вывешивали портреты на красную доску, премировали. Но всегда рядом с героем стояли другие люди, почти столько же сделавшие или чуть поменьше. Всех же отмечать немыслимо.

А были и такие, которые просто честно выполняли обычный долг. Одним это давалось легче, другим тяжелее. У одних дома были нормальные условия, у других — трудные. Поставь рядом двух бегунов: одному дай бежать по гладкой дороге, другому — через кочки и канавы. Расстояние взяли одно, пришли вместе, — а победитель всё-таки тот, кто бежал по кочкам и прыгал через канавы.

В военное время «по кочкам» бежали чуть ли не все. И, не называя себя героями и не претендуя на то, что их так назовут, люди на самом деле проявляли необычайную силу и выдержку. И когда руководители партии и правительства в речах своих называли весь советский народ героическим, слова эти находили отзвук в каждом сердце.

Учитель… Преподаватель… Лектор…

Кажется, нет профессии, более далекой от военных интересов. Воюют на фронте. В тылу производят оружие и боеприпасы, — здесь тоже работают на победу. За станками и верстаками в цехах военных заводов трудятся женщины и мужчины, молодые и пожилые. Работают иной раз по полторы, по две смены, не жалея себя. Все они, безусловно, помогают ковать победу.

А педагог, если только он не преподает военное дело, он что? Он и в мирное время, и в военное делает одно и то же. Подумаешь, помощник в борьбе против врага!

Маша пробовала так рассуждать только поначалу, в первый год войны. А дальше она уже этого не делала. Почему?

Во-первых, потому, что каждое ее слово на занятиях было проникнуто стремлением прибавить сил человеку, патриоту своей родины, ненавидящему фашизм, помочь стать победителем. Историю России без всякой натяжки можно было читать так, что каждый эпизод учил патриотизму. Всё время отбивались от врагов. История учила ценить и то новое, что трудящиеся люди завоевали в тысяча девятьсот семнадцатом.

Была и вторая причина. Маша старалась приподняться над будничными мелочами и увидеть страну свою в целом, события — в целом. Что получалось? Враг пытается отхватить кусок живого тела страны с краю. Но если весь организм народа здоров и силен, то рана затягивается, а врагу дают сдачи. Враг заинтересован в дезорганизации тыла. Война забирает мужчин. То в одном, то в другом учреждении с ответственных постов уходят на фронт опытные работники-мужчины. Но место не остается пустым, на него без промедления приходит кто-то новый. И почти всегда этот новый — женщина.

…Только что рассвело. За окошком вытягивает длинную высокую ноту черный петух с зелеными и красными перьями в хвосте. Он разворачивает свой выкрик веером, зубчатым круглым холмом, пестрой радугой, — чего только не померещится, если ты спала каких-нибудь пять часов и если до смерти не хочется просыпаться. Даже радио еще молчит, а ты вставай да пошевеливайся. Ты — мама, и до ухода на работу изволь приготовить кое-что для ребят.