самого дружинника, Андрея. У которого одна рука. Он… храбро проявил себя, спасая мне жизнь. Мне нужны такие люди.
Карцева сама не верила в то, что сказал это вслух. Сердце неистово забилось в груди.
Зачем? Зачем она это сделала? Она что, с ума сошла? Что она будет делать с этим мужчиной, если он действительно окажется в её власти? Накажет за дерзость? Или… Или даст волю тому тёмному, запретному интересу, который он в ней пробудил?
— Мои люди не рабы, графиня, и сами вольны решать, кому служить, — наконец, прозвучал непроницаемый голос Владимира. — Приезжайте. И мы можем всё обсудить с ним лично.
— Простой дружинник будет на дворянском приёме?
— Да. Скажем так, он герой войны, и я решил почтить его.
Эмилия почувствовала, как по её щекам разливается лёгкий румянец. Обсудить с ним? Увидеть его снова? Эта мысль неожиданно согревала.
— Что ж, — она постаралась, чтобы её голос звучал непринуждённо. — Тогда до скорой встречи, барон.
Она резким движением разорвала связь. Магический ворон исчез. Эмилия убрала артефакт и встала, подойдя к своему огромному гардеробу.
Она распахнула дверцы и уставилась на ряды платьев. Для приёма надо было выбрать наряд, который продемонстрировала бы её статус, богатство и власть. Но вместо этого её мысли крутились вокруг одного вопроса: «А какое платье могло бы ему понравиться?»
Эта мысль привела графиню в такую ярость, что она с силой швырнула на пол первую же попавшуюся под руку бальную туфлю.
— Демоны! — выругалась она. — Что со мной происходит?
Эмилия не понимала, что чувствует. Это было смесью раздражения, любопытства и того самого запретного возбуждения, которое она испытала в овраге. Это бесило её. Выводило из равновесия.
Но, стиснув зубы, Карцева снова повернулась к гардеробу. И продолжила выбирать платье. Теперь уже с удвоенной тщательностью.
Поместье барона Воронова
Альберт Игнатьев вышел из кареты перед домом барона Георгия Воронова. Поместье было… приемлемым. Ничего выдающегося. Судя по виду, оно было построено не меньше ста лет назад, и местами дому требовался капитальный ремонт.
«Именно такие и составляют большинство в Совете, — отметил про себя Альберт. — Родовые дворяне, жирующие на славе предков. Серая масса, которую нужно направлять».
— Господин Игнатьев! Какой приятный сюрприз! — Воронов, выйдя на крыльцо, расплылся в улыбке, но в его глазах Игнатьев прочитал настороженность.
— Барон, — Альберт кивнул. — Благодарю за приём.
— Погода-то какая чудесная выдалась! — воскликнул Воронов, разводя руками. — Не хотите ли прогуляться по саду? Деловые разговоры на свежем воздухе как-то благотворнее идут, не находите?
Игнатьев едва заметно наморщил нос.
«Сад. Как мило. Он что, принимает меня за какого-то провинциального купчика, с которым можно поболтать о погоде за чашкой чая?»
Это было демонстративное неуважение, попытка вывести его из привычной среды и диктовать условия на своей территории. Но Альберт лишь изобразил лёгкую улыбку.
— Конечно. Прекрасная идея.
Он забрал из кареты кожаный дипломат и последовал за хозяином. Сад и впрямь оказался ухоженным, но лишённым изыска. Ровные ряды яблонь, аккуратные клумбы. Скучно. Предсказуемо. Как и хозяин сада.
Они прошли вглубь, подальше от любопытных ушей слуг, и Воронов, наконец, перешёл к делу. Его голос потерял предыдущую панибратскую лёгкость.
— Знаете, господин Игнатьев, я понимаю, чего вы хотите. И, по зрелому размышлению… я решил, что буду голосовать за Базилевского.
Он произнёс это с видимым облегчением, будто сбросил камень с души.
— Большинство в Совете уже за него, понимаете ли. Не хочу выделяться. Да и программа у него… солидная.
Альберт остановился, медленно повернулся к барону.
— Я понимаю. Вы хотите быть на стороне победителя. Прагматично.
— Ну, в общем-то, да, — Воронов развёл руками, изображая лёгкое смущение.
— Тогда вы, барон, слишком торопитесь, — голос Игнатьева приобрёл стальные, режущие нотки. — Победу в этой гонке одержу я. Знаете почему?
Он сделал паузу и держал её, пока не увидел нетерпение на лице барона.
— На моей стороне Совет Высших.
Глаза Воронова округлились. Он явно не ожидал такого заявления.
— Совет Высших? Но… они же прислали Охотникова, чтобы тот разобрался…
— Именно, — безжалостно перебил его Игнатьев. — И я предлагаю вам, пока не поздно, изменить своё мнение.
Сомнение читалось на лице барона как на раскрытой книге. Он колебался.
И Альберт знал, какой аргумент станет решающим.
Он щёлкнул замками своего дипломата и открыл его.
Внутри лежали деньги. Огромная сумма. В глазах Георгия Воронова вспыхнул знакомый Игнатьеву блеск — неприкрытая, животная жадность.
— Это… — прошептал барон, не в силах отвести взгляд.
— Это не только вам, — продолжил Альберт, наслаждаясь произведённым эффектом. — Мне нужно, чтобы вы уговорили своего друга, барона Дорина, проголосовать за меня. И повлияли на других… колеблющихся членов Совета. Ваше слово имеет вес среди определённого круга. Если сможете обеспечить мне их голоса, получите ещё один такой же дипломат. На этот раз полностью ваш.
Воронов покраснел. Его явно не радовала столь откровенная, грубая сделка.
— Господин Игнатьев, это… несколько прямолинейно.
— Политика — это искусство возможного, — парировал Игнатьев. — А я предлагаю вам весьма реальную возможность. Что скажете?
Барон тяжело вздохнул, его плечи опустились. Жадность победила.
— Хорошо. Я… поговорю с Дориным. И с другими.
— Вот и славно, — Альберт с невесомой улыбкой вручил ему тяжёлый дипломат. — Ещё увидимся, ваше благородие.
Он покровительственно хлопнул ошеломлённого барона по плечу, как мальчишку, и его голос снова понизился, став почти интимным, но от этого не менее опасным.
— И, барон… на всякий случай. Помните, что верность — штука дорогая. Но цена за неверность может оказаться для вас неподъёмной. Доброго дня.
Не дожидаясь ответа, Игнатьев развернулся и твёрдым шагом направился к своей карете.
Он уселся внутрь, и карета тронулась. Игнатьев смотрел в окно на проплывающие поля и перелески, чувствуя удовлетворение от удачно проведённой сделки.
Вскоре они проезжали неподалёку от старого форта, который ныне использовался как имперская тюрьма. Изнутри форта поднимался чёрный дым.
— Это что? — спросил Альберт охранника, указывая взглядом.
Тот пожал плечами.
— Пожар, наверное. А может, зеки бунтуют. Бывает.
Игнатьев усмехнулся, глядя на клубы дыма. Базилевский так ратует за мир и стабильность, так верит в закон и порядок. Но разве это возможно?
'Нет, — мысленно ответил он сам себе. — Нестабильность и хаос — вот истинный, неизменный облик мира. Ничто и никогда не может
