было.
Дмитрий Кириллович немного растерялся, пытаясь сконцентрироваться.
– Чего задумался? – уже раздраженно сказал Артурик. – Собирай свои манатки! Уходим, хозяин арестован!
– Так куда я? В это-то время? Пешком, что ли?
– Мардан! – крикнул Артурик куда-то в темноту. – Вот этого еще докуда-нибудь добросьте, дальше пусть сам. И хорошенько позаботьтесь там, чтобы лишнего не болтал.
– Якши.
Глава 12
Чукотка, 1966 год
Этот год для Юджина был очень непростым. Единственной радостью был чернявый внук Нестор. Дед не спускал его с рук. Местные шутили: мол, самый молодой дед не только на Кадьяке, но и на всей Аляске. «Раз такое дело, зовите Евгением Петровичем! – отшучивался он в ответ. – Время летит быстро, дети растут еще быстрее, теперь и до внуков дело дошло». Если бы кто покопался в семейной истории, сразу бы понял – все Пантелеевы быстро взрослели и быстро обзаводились семьей. По крайней мере, их семейная ветка. Та, что от деда Петра. А вот что с другой? Юджин с детства слышал от отца непростую историю семьи. Революция расколола надвое Пантелеевых. Отец, которого в семейных разговорах называли «дед Петр» или просто «дед», нет-нет, да и сокрушался по поводу брата Васьки. Это была его потаенная боль и крест. Когда пришлось выбирать по какому пути идти, дороги их разошлись. До конца жизни дед мечтал увидеть отца и брата, до конца жизни дед мечтал вернуться в Россию, на родину. Так и не смог он смириться с эмигрантской своей долей. Война, которую вела Германия с Советами, была для него главной темой во всех разговорах. На публике он старался интерес свой не показывать, а сам жадно ловил все новости с другого конца света. Весь его тогдашний аргентинский круг радовался любым победам над большевиками, а он каждый раз сглатывал ком, застрявший в горле. «Домой охота, Женька, домой!» – хрипел он, выпивая очередную чашку своего домашнего самогона и вытирая слезы засаленным рукавом белой рубахи.
Женька-Юджин перенял от него эту неизбывную тоску по загадочному дому, хотя России не видел вовсе. Для него вся Россия умещалась в эмигрантских кругах, в скатертях с петухами, в блинах на Масленицу и в грустных образах в красном углу каждого общинного дома. Русский язык стал языком рассказов о прошлом. В каждой семье, что жили вокруг Пантелеевых, говорили по-русски. И в каждой семье на этом языке говорили о том, что было. Но никогда о том, что будет. Это прошедшее время всегда рано или поздно смешивалось со слезами, водкой, молитвой Богу и спорами до хрипоты. Слыша все это, Юджин сам начинал грезить волшебной землей под названием «Русь». И этот факт тоже не имел объяснения. Африка была Африкой, Аргентина – Аргентиной, а Россия была и Русью, и Рашей, и Отчизной, и Отечеством.
Он чувствовал себя главой семьи. Старше никого уже не осталось. Ощущение края было для него мучительным. Он крайний в некогда большом родственном дереве. Только по рассказам отца знал о том, что революционная буря так переломала и разбросала ветви этого древа, что собрать, пожалуй, будет сложно. Он теперь на краю земли с обломанным, но живым деревцем своей семьи. Он с одного края, а Нестор – вот лежит, сопит в колыбели – с другого. Казалось Юджину, что есть где-то та потайная дверца, за которой ждет его покой и счастье. Где все соединятся в одном большом семейном кругу, с дедом Петром, с прадедом Платоном, с дядькой его Василием, про которого знал-то он совсем немного. Жив ли сейчас, нет ли?
Тоска накрывала Юджина все сильнее. Сын понимал, что с отцом творится неладное. Как мог крутился возле него, помогал, а потом прямо спросил: «Бать, ты чего? Сам не свой какой-то». «Тоска», – ответил отец, отвернулся, чтобы слезы сыну не показывать, и крепко затянулся папиросой. В этом коротком и скользком слове Мишка услышал и дедовские интонации. Тот тоже частенько смотрел в окно на закат полными слез глазами.
– Нет у нас дома, Миха, нет, – начал отец. – Перекати-поле мы всю жизнь, катимся по земле и зацепиться не можем. Дед твой Петр по России скучал, с ней и умер. В сердце с ней. У меня ее в сердце нет, ничего нет. А я где умирать буду?
– Бать, ты чего? Чего ты помирать-то собрался?
– Не собрался вовсе. Но и знать не могу, когда Господь призовет, – отец начинал потихоньку успокаиваться, говорил тверже. – Вас не оставлю. На место определю, а потом и решим, что делать со мной.
«Определю на место» с тех пор стало главной идеей Юджина. Это означало возвращение в Россию. Началась подготовка к великому исходу на родину предков. Мишка спорить с отцом не мог. Он хоть и был теперь сам отцом своего семейства, но авторитет и слово отца для него было непререкаемым с тех самых пор, когда он еще в Аргентине чудом остался жив, а потом, когда беременную Розу спасли во время землетрясения. Роза за несколько месяцев жизни в общине окончательно обрусела. Для нее вообще не стояло вопроса, куда ехать, если вслед за мужем. Больше всего она, дочь горячей Аргентины, страдала от холода, но и к этому вполне можно было привыкнуть. Сама выбрала себе такую непростую долю. За глаза в общине ее называли цыганкой, латиноамериканцы на Аляске были большой редкостью, а половина общинников вообще никогда не видели аргентинцев в глаза.
– Рос-си-я, – выговаривала она по слогам новое для себя слово. – Совьетски Саюс. Миги, а мы правда туда поедем?
Розу вовсе не смущала кочевая жизнь. Она привыкла жить на узлах. Качая Нестора на руках, она мечтала, что в далекой стране у них будет новый дом. Все, что она знала о Советском Союзе, – там равенство и справедливость. Этому ее научили еще в ячейке левых в Аргентине. Правда, местные, наоборот, пугали страшной жизнью в тоталитарном государстве, где все подряд коммунисты. В Америке тогда только-только успокоились с «охотой на ведьм»[37], когда в каждом коммунисте или сочувствующем видели страшное чудовище. Русской общины политические дела страны касались меньше всего, но ненависть к большевикам все же сохранялась.
Отец пошел за благословением к духовнику, отцу Феодосию. Разговор у них был долгим. Только к вечеру Юджин вышел из храма – просветленным. Отец Феодосий благословил и даже пообещал написать рекомендательное письмо кому надо. В Советском Союзе церковь не жаловали, но Богу молились.
– Доберетесь до Марково, там ситуация такая: советские бесы храм разрушили, но есть свои люди, те, кто иконы попрятал. – Отец Феодосий отговаривать Пантелеева не стал, хотя решение о переезде воспринял с удивлением. – Степана Анкудинова найдете, скажешь – от отца
