Кара вошла в калитку первой. Семеня, обошла дворик и уселась у самой печки.
– Холодная в этом году весна, холодная… Я знаю, мальчик, все, что знает и мой юный друг Хасиб. Я подожду вас здесь и спрошу у карт, чего же ждать вам. Идите, ваше дело не торопит. Хотя и не терпит промедления.
Синдбад пожал плечами – он был готов ко всему, даже к тому, что старуха-цыганка примется командовать у него в доме.
– Идем же, мудрый Хасиб.
Несколько шагов по лестнице не могли длиться бесконечно долго – с каждым днем Синдбад все больше боялся входить в опочивальню. Вот и сейчас он остался в дверях, позволив циркачу самому осматривать прибежище спящей Амали.
Тот же, не говоря ни слова, протянул руки вперед так, будто хотел погреться у несуществующего огня. Глаза его были полузакрыты, а короткие шаги бесшумны – Хасиб двигался по комнате неслышно и едва заметно. Наконец он приблизился к ложу. Однако на лицо спящей девушки не смотрел – руки его теперь шарили в воздухе куда решительнее, а дыхание стало шумным, будто он с трудом терпит нешуточную боль.
Наконец Хасиб повернулся к Синдбаду, все так же стоящему в дверях.
– Твоя жена, добрый друг, действительно околдована. Словно огромный ледяной купол окутывает ее от кончиков пальцев до темени. Рукам больно касаться сего могильного холода, а глазам страшно видеть переливы синего цвета, ибо они искажают черты лица твоей жены.
– Но она же жива? Она проснется?
В голосе Синдбада прозвучало куда больше отчаяния, чем надежды.
– О да, мой друг. Она жива и, думаю, когда-нибудь проснется! Более того, она хочет жить, хочет восстать ото сна. Иди сюда, прислушайся!
Хасиб поманил юношу.
– Возьми ее за руку, наклонись к самым устам. Вот так!
Маг сделал над головой Амали несколько движений, словно отгонял назойливую муху. И Синдбад разобрал едва слышное (хотя, быть может, ему сие лишь показалось):
– Жить… Хочу жить…
– О счастье, – пробормотал кузнец.
– Да, тебе тоже это слышно. Значит, так оно и есть. Осталась лишь самая малость – понять, как же даровать твоей жене жизнь, как сорвать с нее покрывало проклятия?
– Проклятия?
– Так ты ничего не понял, достойнейший? – Хасиб улыбнулся.
И вновь Синдбада поразила его улыбка – теплая, сочувствующая, дружеская.
– Пойдем вниз, к огню. Кара-то права – холодная в этом году весна…
Хасиб стал спускаться по лестнице. Синдбаду ничего не оставалось, как последовать за ним, хотя он отдал бы полжизни, чтобы опять взять в руку пальцы любимой и услышать или угадать ее шепот.
– Ты видел достаточно? – услышал юноша голос Кары.
– Да, добрейшая. Все обстоит именно так, как ты говорила. Проклятие, древнее родовое проклятие… Какие-то очень далекие предки повздорили с самим Иблисом Проклятым, вот он теперь и отыгрывается на дочери достойного кузнеца.
– Нет, малыш… Проклятие-то древнее, это верно. Однако никто из предков с самим Иблисом, пугалом всех недалеких трусов, не спорил – девчушка-то не дочь человеческого рода. Думаю, что ее уважаемые родители это прекрасно знают. Полагаю, что известно это и нашему перепуганному хозяину. Который от ужаса перезабыл все на свете.
– О чем ты, почтенная? Что я позабыл?
– Отвечай мне честно, кузнец. Кто твоя жена? К какому роду она принадлежит?
– Батюшка моей прекрасной Амали – кузнец. Он ифрит… А матушка джинния… Но почему ты спрашиваешь об этом?
О, как выразительны были лица его собеседников!
– И ты, дурачок, говоришь об этом столь спокойно?!
– Но как же мне еще говорить об этом? Мало ли кем рождается человек – важно, кем он становится…
– «Рождается человек», – со странным смешком повторила Кара. – А ты, глупенький, кем и где рожден?
– Я родился на полуночь отсюда, на туманном острове Альбион, а отец мой – купец и странник Ас-Синд – происходит из древнего рода. Некогда прапрадед его пришел вместе с румийскими ордами на зеленые берега острова, да так и остался. Отец, должно быть, жив и посейчас.
– М-да, он-то человек. А вот девочка…
– Скажи, добрый хозяин, – в разговор вступил Хасиб. – Далеко ли живут родители твоей жены? И знают ли они о том, что произошло с ней?
Все так же недоумевая, Синдбад ответил:
– Родители моей жены живут по соседству, в нескольких кварталах. Они сами дали согласие на наш брак.
– Но знают ли они о проклятии, что полонило твою Амаль?
– Не понимаю, почтенный, отчего ты так настойчив… Нет, они не знают о проклятии – я решил сам излечить прекраснейшую. Ведь именно мне она доверила право ежесекундно заботиться о себе.
– Глупенький, – пробормотала Кара, всматриваясь не в лицо Синдбада, а в разложенные перед ней карты с яркими рисунками. – Конечно, они согласились, не враги же они собственному ребенку. Но скажи мне, быть может, тебя о чем-то предупреждали эти удивительные существа? О чем-то просили?
– Существа? Да они самые обычные люди! Заботливые и доброжелательные. Просили ли… Нет, не просили…
– Припомни, мальчик. Это очень важно! Я вижу здесь, что ты сделал нечто, идущее вразрез с их волей. Но что?
Синдбад честно пытался вспомнить хоть об одном споре. Но не мог. «Что же могло идти вразрез с их повелениями?»
Однако стоило Синдбаду глубже погрузиться в воспоминания, как всплыла в его памяти фраза, которую проговорил вполголоса извинявшийся Дахнаш: «Об одном лишь прошу я, никчемный. Не приглашайте имама для совершения свадебного обряда. Не опускайтесь до того, чтобы просить помощи у Бога, в каком бы из обличий он ни выступал…»
– Ты права, мудрая кудесница. Почтенный отец моей прекрасной Амали просил, чтобы мы не приглашали имама для совершения свадебного обряда, чтобы не опускались до того, чтобы просить помощи у Бога, в каком бы из обличий он ни выступал. Но что сие значит?
– Так, значит, имам все-таки совершил обряд?!
– О да… Остался недоволен мздой и потому ретировался более чем быстро… – недоуменно ответил Синдбад.
– Аллах всесильный, какой же ты глупец! Вот из-за этого и страдает теперь твоя жена! Зачем?! Зачем, воистину, ты позвал этого старого болтуна? Зачем просил защиты у Бога?
– Защиты? – Синдбад по-прежнему ничего не понимал. Хотя настойчивость и даже грубость Кары его начала уже пугать. – Никакой защиты я не просил. Это же давняя традиция – вот я и решил не отступать от традиций родины ни на шаг…
– Воистину, нет глупости большей, чем слепое следование старым привычкам и традициям… Но теперь уже ничего не попишешь.
– О да, уважаемая, – кивнул Хасиб. – Теперь следует избавить несчастную от последствий глупого поступка ее мужа, пусть и совершенного из лучших побуждений.
– Знай же, Синдбад-кузнец, что именно тем, что ваш брак был освящен имамом, ты и вызвал к жизни давнее проклятие. Говорят, что Сулейман ибн Дауд, мир с ними обоими, творец всех чудес мира, призвал на головы ослушников все, что только мог придумать.
