Саддам, мой учитель, молчал. Гнев ученика пугал его, но он понимал, что любые слова, сказанные сейчас в ответ на полубезумные мои выкрики, будут истолкованы неверно, а то и вовсе полностью извращены. Скорее я сейчас понимаю, что происходило в разуме моего учителя. Тогда же все было иначе.
– Ну что ж, – мой гнев волшебным образом угас. Или просто силы для ссоры иссякли. – Сказать тебе, глупцу, и вовсе нечего. Так что же в таком случае я делаю здесь, в доме глупости?
– Постой, друг мой, – негромко проговорил мой наставник. – Думаю, что здесь, в моем доме, ты изучаешь основы наук, которые в будущем смогут стать для тебя хлебом насущным. И изучение это столь же бесконечно, как бесконечна и сама жизнь.
– Да вот только учитель мне уже не нужен, старый ты глупец! – Отчаяние затопляло мой разум и лишало меня не только сил, но и крох терпения. – Если ты не смог найти ответ сейчас, зная, как я в нем нуждаюсь, то, думаю, более не станешь искать ни одного ответа на любой из моих вопросов. Увы, я понял, что все эти годы меня вел по миру знаний человек, который столь же далек от знаний и понимания мира, как наш прекрасный городок под рукой повелителя всех правоверных от прекрасного Багдада. А потому я просто покину этот убогий домишко и этого убогого человечишку и буду далее идти по жизни в одиночку, справляясь с бедами и самостоятельно находя ответы на собственные вопросы, неважно – легкие они будут или тяжелые.
Саддам лишь пожал плечами. Он был уверен, что это пустая сиюминутная блажь, увы, свойственная всем юным душам. Да, он увидел, что я разуверился в учителе. Но наступит завтра, и я пойму, что это было просто заблуждением, которое вызвали, может, черные пятна на далеком солнце или, быть может, пыльная буря, которая в этот час случилась на просторах далекой страны Кемет…
Однако я был совсем иного мнения. Ибо проговорил:
– Прощай, учитель! Годы, проведенные здесь, многому меня научили. Но сейчас я понял, что уже перерос твою младенческую науку, что более ничего она мне дать не может, а будет лишь красть мое время и иссушать душу.
– Ты уходишь, мальчик? Чем же ты станешь заниматься? Пойдешь к отцу в подмастерья?
Почтенный Саддам думал, что сможет этим простым вопросом удержать меня. Что я, задумавшись о будущем, пойму, что не готов еще в одиночку соперничать с судьбой. Но, увы, в этот раз мудрость изменила ему. А ответ мой, глупый, быть может, столь удивил его, что он просто лишился дара речи.
– О нет, бессильный старик. Зачем мне быть подмастерьем у какого-то глупого кузнеца, пусть он даже и мой родной отец? Зачем запирать себя в четырех стенах с клокочущим горном посредине, если мне открыт весь мир?
Почтенный Саддам поднял на юношу удивленный взгляд. «Должно быть, – подумал он, – я слишком давно живу на свете, чтобы понимать, что движет юными умами. Должно быть, моя мудрость и впрямь истончилась, как бумага, и прорвалась во многих местах, явив миру лишь отрепья глупости…»
– Я стану магом, мой глупый учитель. Я умею уже так много, что смогу этим ремеслом добыть себе и кров, и пропитание. Отцу, конечно, будет неприятно узнать, что я не считаю его ремесло своим, но… Но, думаю, он раньше или позже меня поймет. В этом унылом городке мне тесно и душно. А свобода, которую я избрал, станет для меня законной наградой за все годы, которые провел я в этих пыльных комнатах.
Саддам мог бы многое сказать и о свободе бродяги, и о глупости мага-полузнайки, и о том, каких бед может натворить с юным человеком решение, принятое второпях… Но он, почтенный учитель, промолчал. И сейчас я горько сожалею о том, что этому его молчанию придал совсем иное значение.
Молчал Саддам, разглядывая спину удалявшегося ученика, молчал, когда тот скрылся за поворотом улицы, молчал и тогда, когда собирал книги, разложенные в беседке для сегодняшнего урока. Урока, который немало дал бы магу и врагу Царицы змей, но оказался ненужным для бродячего фокусника, в которого превратился я, глупый Хасиб, всего за один миг.
Свиток двадцать третий
– Вот таким был мой наставник! Вот что мучит меня в этой жизни!
Хасиб наконец закончил свой рассказ.
– Аллах великий, мальчик!.. – Добрая Заидат опять утерла слезы, уж в который раз за сегодняшний день.
– Не надо плакать, почтенная! Это просто жизнь человеческая со всеми ее достоинствами и недостатками.
Хасиб поднялся.
– Скоро полночь, мой уважаемый хозяин. Я утомился, да и ты валишься с ног. Увы, я не смог развеять твоей печали, однако, думаю, подал тебе надежду, пусть и слабую. Если ты все же решишься прибегнуть к моей помощи – оставь калитку распахнутой, и мы пополудни придем к тебе в дом. Я попрошу, чтобы старуха Кара помогла мне. Она гадалка, что, должно быть, рассмешит тебя, но видела в этой жизни столько чудес, что, полагаю, поможет раскрыть нам всем глаза на твою тайну. А теперь прощай! И надейся – ибо миром правит надежда, а вовсе не сонм свирепых властителей.
Синдбад ответил на поклон Хасиба. Нельзя сказать, что его боль утихла – тут циркач оказался прав. Однако боль эта перестала мучить юношу, как ноющий зуб: она становилась привычной. Так привычной становится долгая, затяжная болезнь близкого человека, с которой надо бороться изо всех сил, не впадая в уныние. И лишь потом, когда беда уйдет, можно будет сему унынию предаться… ну, или забыть о нем, возрадовавшись здоровью каждого, кто дорог тебе под этим небом.
Нельзя сказать, что ночь для Синдбада прошла спокойно – о нет, странные сновидения мучили его: сотни и сотни змей, от крошечных до гигантских, виделись ему, сотни и сотни конников неслись через расщелину в скалах, стоны и боль чувствовал он так, будто переживал их сам.
Однако, к счастью, даже самое тягостное сновидение уходит, и потому у молодого кузнеца хватило сил встретить восход улыбкой, а полдень – радостной надеждой. Ибо калитка была распахнута – Синдбад и в самом деле чувствовал, что Хасиб, балаганный маг и чародей, поможет ему гораздо больше, чем даже целая сотня лживых лекарей или знахарей.
Полуденные тени коротки, как краток и сам этот миг. Однако ровно в полдень появился на пороге дома так долго ожидаемый хозяином Хасиб. Сегодня ему тоже сопутствовала женщина, но не сердобольная и тонкослезая Заидат, а куда более суровая и страшная незнакомка.
Старуха Кара на первый взгляд и впрямь выглядела пугающе: сухопарая, отягощенная заметным горбом, с каркающим гласом и длинными узловатыми пальцами. Лишь те, кто знал гадалку хорошо, видели, что у нее золотое сердце и поистине мужской разум, который позволяет без страха смотреть в день грядущий.
Кара вошла в калитку первой. Семеня, обошла дворик и уселась у самой печки.
