1
2
Мастерские Балтийского завода в конце ХIХ века (1 и 2)
Материалы, касающиеся подготовки смет, свидетельствуют, что согласно утвержденным 22 мая 1862 года правилам, критиками министерских притязаний выступали государственный контролер и министр финансов. Большинство выдвинутых ими по тем или иным параграфам возражений учитывалось Департаментом государственной экономии. Поверяя смету Морского министерства, чиновники этих ведомств указывали на стесненное положение российских финансов и требовали сокращения ассигнований на плавание кораблей, заготовку угля в портах, расходов по содержанию официальных агентов за границей, ввиду избытка офицеров настаивали на уменьшении числа воспитанников Морского училища, откладывали кредитование отдельных судостроительных работ, аргументируя это условностью утверждения плана 1882 года, «с тем, чтобы приводить его в исполнение, соображаясь со средствами Государственного казначейства»[413].
Защищавшие смету в заседаниях Департамента управляющие, конечно, пытались отстоять первоначальные расчеты, но почти всегда вынуждены были уступать, смиряясь с удлинением сроков постройки кораблей, уменьшением плавания, а значит и морской выучки личного состава флота и другими отступлениями от своих замыслов.
Часть требований поверявших ведомств действительно имела под собой прочное основание, однако нередко они вызывались ошибочными умозаключениями чиновников. Чаще всего грешил непродуманными придирками Государственный контроль. Его представители путались в классификации кораблей, не учитывали отличий конструкционной листовой стали от инструментальной, забывали об установленной Министерством финансов новой, более высокой «норме процентов на перевод денег за границу» и так далее[414].
Некоторые заседания Департамента экономии превращались в оживленные словесные баталии. Так, 24 ноября 1883 года И.А. Шестаков оставил в своем дневнике запись: «Нон поссимус. Вот как отвечает министр финансов на мою смету, несмотря на успех только что сделанного займа, и после многих споров решили, что я могу рассчитывать только на 8 миллионов рублей ежегодно для строения. Нечего было спорить, когда слышишь одно и то же — нет денег, — и я должен отказаться от одного броненосца». А 24 декабря он записал: «Просто играют на характер и уступчивость. Спорили два часа и наконец помирились. Все-таки не дали мне на второй балтийский броненосец, хотя позволили обратить всю экономию на постройку»[415].
Заметим, что ассигнования на судостроение первоначально вносились как в параграф 19 (кораблестроение) сметы, так и в параграфы 14 (рабочая сила), 15 (перевозка тяжестей), 20 (заготовление кораблестроительных материалов и запасов), 21 (заводы и адмиралтейства), 22 (разные расходы). Громоздкость такого подразделения заставила И.А. Шестакова в 1882 году свести все расходы в два параграфа: 19 (судостроение) и 17 (ремонт судов флота и портовые запасы). В общем на указанные потребности испрашивалось в 1880–1882 годах приблизительно по 10 млн, в 1883 году — 6 млн, а начиная с 1884 года — от 14,5 до 19 млн руб. ежегодно. Департамент экономии стремился ограничить эти кредиты, требуя их сокращения на сотни тысяч и даже миллионы рублей. Но столь радикальным мерам экономии препятствовала неоднократно отмечавшаяся в историографии разъединенность российского правительства, которая при упорном нежелании Александра III собирать Совет министров позволяла главам ведомств влиять на монарха личными докладами, склоняя его на свою сторону[416].
Появлявшиеся в результате такого воздействия противоречивые высочайшие повеления заставляли искать компромисса на заседаниях Государственного Совета или специально созывавшихся Особых совещаний, где перевес имел тот министр, которому благоволил император и который пользовался поддержкой наиболее авторитетных сановников.
Несомненно, И.А. Шестакову поначалу было легче, чем его предшественникам сопротивляться нажиму финансового ведомства, теряя сравнительно небольшую часть оспариваемых сумм. Взгляды адмирала, принадлежавшего к «русскому национальному направлению», его твердый характер импонировали Александру III. Ум и разносторонняя образованность, отмечавшиеся даже недоброжелателями, государственный подход к делам придавали аргументации управляющего Морским министерством убедительность, тогда как обычные его оппоненты, Н.Х. Бунге и Д.М. Сольский, отличались уступчивостью в важных вопросах[417].
К тому же Алексей Александрович, благодаря известной узости воззрений и равнодушию, не принимал общие интересы казны так близко к сердцу, как Константин Николаевич, и не парализовал усилий своих подчиненных по перетягиванию финансового каната. Но, быть может, наиболее очевидным обоснованием необходимости значительных судостроительных кредитов служила ссылка на слабость флота перед лицом тех военно-политических задач, решение которых правительство признавало неотложным.
Впрочем, министерство не ограничивалось прямолинейной защитой своих потребностей, а пыталось маневрировать, изменяя первоначальную кораблестроительную программу. Увеличив под впечатлением Египетского кризиса число одновременно строившихся на Черном море броненосцев до трех, оно оказалось перед дилеммой: либо удлинить плановый, пятилетний срок их постройки, либо отказаться от закладки части балтийских кораблей, дабы не выйти из рамок утвержденных Государственным Советом кредитов. По ряду причин И.А. Шестаков выбрал второй путь.
Глава 6
Реакция Морского министерства на германские планы войны с Россией. Корректировка судостроительной программы
В значительной мере выбор И.А. Шестакова обуславливался спецификой российско-германских отношений того периода и взглядами управляющего Морским министерством на тактику. Несмотря на, казалось бы, достигнутое правительствами двух стран в 1881 году взаимопонимание, их военные ведомства продолжали готовиться к войне друг с другом. Поступившие от Н.А. Неваховича в феврале 1883 года планы высадки германского десанта на берега прибалтийских губерний России, как и разразившийся в связи с арестом его информаторов дипломатический скандал, отнюдь не способствовали укреплению взаимного доверия. Недаром газета «Голос» 19 сентября того же года интересовалась, зачем в германском флоте отрабатывают десанты? Тревожным сигналом послужил доставленный в Петербург военным агентом во Франции, полковником бароном П.А. Фредериксом план предполагаемой войны Германии с Россией, якобы разработанный трудившейся с 27 мая по 16 октября 1882 года под руководством фельдмаршала графа Х.К. Мольтке комиссией, с участием А. Штоша, Л. Каприви, графа А. Вальдерзее и других генералов[418].
Раздобытая П.А. Фредериксом копия журнала Комиссии по государственной обороне, утвердившей этот план, свидетельствовала, что германский Генеральный штаб предполагает тремя армиями нанести одновременный удар в направлении Пскова, Варшавы и Ивангорода. Вместе с сухопутными силами в наступление должен был перейти и флот, из состава которого выделялись три эскадры: береговая, главная и резервная. Зачисленным в главную эскадру 10 броненосным кораблям ставилась задача при поддержке крейсеров, канонерских лодок и миноносцев блокировать и затем захватить сначала Ревель, а по завершении оккупации Прибалтики — Кронштадт[419].
7 июля 1883 года, вскоре после того, как о приобретении П.А. Фредерикса сообщили Александру III, П.С. Ванновский адресовал его копию И.А. Шестакову.
Адмирал, выехавший за границу и получивший этот документ уже в Киле отметил: «Согласно моим расчетам, они хотят высадить десант в Ревеле и навстречу армии, направляющейся в Петербург. Тоже устройство для скорого вооружения флота. В нынешнем году практическая эскадра вышла без рангоута как будто в военное время. Нужно нам спешить (записку Государю)»[420].
Похожую реакцию вызвала и негласная корреспонденция из Берлина от 30 сентября 1883 года о том, что «в кружках общества офицеров» уверены в неизбежности войны с Россией весной 1884 года, то есть по окончании срока действия австро-русско-германского договора, якобы подтверждаемой и перебазированием в Киль двух броненосных фрегатов. Хотя читавший ее вице-адмирал Н.Н. Андреев и заметил скептически, что «и наши газеты и многие офицеры гвардии да рьяные славянофилы болтают о близости войны с Германией», однако полагал, что «победа над Россиею на море или с моря будет довольно легка при нашей беспечности о защите наших берегов и при обращении наших денежных средств на постройку судов, предназначаемых для плаваний в океане, для войны с Англиею, для корсарских действий. Противу же мощного, естественного ближайшего врага России мы принимаем очень мало оборонительных мер»[421].
