белый солнечный свет.
Сидя на деревянной скамье первой платформы центрального вокзала в ожидании поезда, уезжать на котором он не хотел, Махмуд вяло ковырялся в пакете с чаатом, только что купленным у индийца. Его красная тележка скрипела, катаясь туда-сюда по платформе, и составляла Махмуду компанию больше часа, а теперь остановилась.
Торговец потянулся и, жалуясь на хинди, принялся давить большими пальцами на позвоночник.
– Бедняки до смерти не ведают отдыха, на? – сказал он Махмуду на суахили, грустно качая головой.
Махмуд пожал плечами; наотдыхался он достаточно.
– Опаздывает поезд на Арушу? – продолжал индиец, явно желая дать языку отдых от бесконечных повторов мантры «один пакет чаата – пять центов, три пакета чаата – десять центов».
– Не знаю, наверное. Должен был прийти полчаса назад. – Махмуд раскинул руки по спинке скамьи, воплощение истомы.
– Куда едешь?
– В Харгейсу.
Торговец высоко поднял брови.
– В Британский Сомалиленд? Далеко. – Он ссыпал чаат с совочка на ладонь и отправил смесь риса со специями, орехами и чечевицей в рот. – Надо было тебе плыть на дау.
– Я и поплыву, из Момбасы.
– Деньги некуда девать?
– Не мне, женщине, которая купила мне билет.
– Такая тааджира, богачка?
– Мужья богачи, уже умерли.
– Повезло женщине.
– А куда идут другие поезда?
– В Мванзу, Табору, Кигому, Китаду, Тангу, Додому, Мпанду. Я вместе с другими прокладывал рельсы от Таборы до Мванзы давным-давно. Об этой железной дороге если я чего-то и не знаю, то совсем немного. Ты мог бы доехать до Танги, а там сесть на дау.
– А билет для всех мест годится?
– Дай-ка посмотрю.
Махмуд достал из кармана рубашки хлипкий желтый прямоугольник и развернул его.
Поднеся билет поближе к глазам, торговец изучил его до мелочей.
– Второй класс, да, по этому билету ты доедешь куда угодно в Танганьике.
Махмуд снова свернул билет и положил обратно в карман, к десяти шиллингам, полученным от Амиры на дорогу.
– Тогда, наверное, поеду в Тангу.
– В любом случае – сафар салама.
– Асанте.
Отошедший со своей скрипучей тележкой индиец заронил идею в голову Махмуда. Нет никакой необходимости делать то, что ему велели; ему незачем ехать ни домой, ни вообще на север. Что его ждет в Харгейсе? Слезное воссоединение с матерью, за которым вскоре последует наказание, обыденная работа в семейной лавке, долгое ожидание, когда один за другим женятся его братья, прежде чем придет его очередь. Ему хотелось увидеть больше красоты, больше незнакомых мест, животных и женщин. Хотелось увидеть дворцы, огромные корабли, горы, огнепоклонников и девчонок с огненными волосами. При мысли о Харгейсе ему вспоминались пыльные бури, царапающие глаза и рвущие одежду, щелкающие четками-тасбих старейшины, которые называли все новое делом шайдаана, нескончаемые переговоры между кланами из-за земли, женщин и колодцев. Это было место для стариков, а не для тех, кто лишь начинал жить.
Услышав гулкий свисток поезда, готовящегося отойти от другой платформы, Махмуд схватил свой узелок с одеждой и бросился по мосту к сияющему черному паровозу.
– Куда решил, парень? – крикнул довольный торговец.
Густые клубы дыма из приземистой трубы скрыли все знаки, указывающие, куда может направляться этот поезд.
Махмуд обернулся и вскинул руки вверх, прежде чем взобраться по крутым деревянным ступенькам в вагон.
– Только Аллах знает!
Разъяренным быком взревел паровоз, застучали колеса, и, пока поезд увозил вагоны прочь от вокзала Дар-эс-Салама, Махмуда не покидало ощущение, что он отправляется на войну.
8. Сиддээд
– Ну, что говорят люди?
– Ты же знаешь, что они говорят.
– Что я сам виноват?
Берлин вскидывает голову, отворачивается, словно и спрашивать об этом не стоит.
– Неважно, что они думают. Что они делают – вот что считается.
– Не хочу, чтобы меня жалели. Если не хотят помочь – это их свободный выбор.
– Хватит, давай не будем об этом. Мы можем заплатить адвокатам – солиситору и барристеру. Мы потолковали с тремя барристерами и, кажется, нашли подходящего. Он представлял в суде того ублюдка, который в прошлом году убил Шея.
– Того ублюдка признали виновным.
– Он и был виновен! Важнее другое: повесили ли его? – резким тоном спрашивает Берлин, теряя терпение.
– Оставляю это тебе, я ведь мало что могу сказать отсюда, так?
– Да. Во всяком случае, твое дело может не зайти дальше первых слушаний.
– Иншаллах, скоро все мы избавимся от этой обузы. Передай людям, что я ценю их помощь, честно.
От таких сантиментов Берлин отмахивается обеими руками.
– А как там вообще дела? – Махмуд улыбается, вглядываясь в лицо Берлина в поисках хоть каких-то намеков на то, что думают о его положении другие моряки.
– Ко мне в кафе приходила петь девчонка-метиска, одетая как мальчишка, в картузе, плоская и сверху, и снизу, тоже как парень, но поет так, что того и гляди стены снесет.
– Как зовут?
– Бэсси, Ширли Бэсси. Хорошие деньги за вечер заработала, картуз ей наполнили до краев. Ее отец – тот самый нигериец, который вляпался в неприятности с малолеткой, но его дочери и без него вроде неплохо. Коммунист Дуаллех в Лондоне, встречается со своей единомышленницей Сильвией Панкхёрст. Хайле Селассие пригласил ее пожить в Аддис-Абебу.
– Йа салам, Дуаллех хочет уговорить ее остаться?
– Вроде бы да. Чокнутый Тахир исчез, говорят, видели, как он подписывал бумаги, устраивался на судно в конторе по найму.
– Должно быть, перестал слышать те голоса в голове.
– Или удирает от чего-то или от кого-то. С ним ведь не разберешь.
– Ну, удачи ему.
– Он мне говорил, что был в той лавке вечером, когда убили женщину.
– А полиции он сказал? – спрашивает Махмуд, опуская закинутые за голову руки.
– Наверное. Он боялся, но я объяснил, что он должен обязательно сказать им.
– Он видел там что-нибудь?
– Мне было интереснее спросить, что он там делал.
Махмуд приближает лицо к лицу Берлина:
– И что он ответил?
– Купил два куска мыла и ушел встречаться с одной девчонкой в арабское кафе. Позвонил в дверь, сделал покупки и провел там не больше минуты, как он говорит. Может, в него и вселился джинн, но я никогда не слышал, чтобы он хоть кого-нибудь обидел, особенно из-за денег. Видел ведь, как он живет?
– В таком случае он наверняка и есть тот сомалиец, которого они видели, как говорят.
– Не знаю, а он сказал, что после него зашел другой сомалиец. Высокий, темный и молодой, ему незнакомый. Я вот тоже уже со счета сбился с этими новыми сомалийцами.
– Когда он вернется?
– А я почем знаю?
– Чтоб его! – Махмуд бьет кулаком об стол.
– Полиция не перестает расспрашивать про тебя
