Он постучал по каблуку крохотным молоточком, потом осмотрел сапог и остался доволен.
— Вот сейчас можно идти домой. Я живу недалеко.
— А как же я?! Помоги найти дорогу.
Но гномик отказывался, ссылаясь на свою «чрезвычайную занятость». Эти слова рассмешили меня, и я весело упрашивал его. Гномик хмурился, недовольно пожимал плечами и, наконец, сжалился:
— Топай за мной.
Гномик забавно семенил ногами, часто останавливался у колокольчиков и постукивал молоточком по их голубым чашечкам. Цветы, к моему удивлению, звенели, как серебряные. Он рассказывал мне о кузнечиках и разных жучках, с большой симпатией отозвался о муравьях — таких же трудягах, как гномы. Я и не заметил, как подошли к городу. Гномик попрощался и скрылся травах. С тех пор я часто уходил в знакомые поля. Гномика больше не встречал, но чувство, что здесь мой друг, меня не покидало. Похожие случаи с детьми вскоре были отмечены в других странах. Феи, дриады, эльфы на какое-то время появлялись то там, то здесь. Сфера Разума словно спрашивала: понравится ли? Пока, наконец, не убедилась…
— А правда, что природные существа покинут нас, когда мы станем взрослыми?
— Неправда, — возразил учитель. — С некоторыми вы будете встречаться всю жизнь. Они — такая же экологическая среда, как роса на цветах или свежий ветер с полей. Я, например, люблю беседовать с моим давним другом, мудрым лесным старцем. У вас, наверняка, тоже есть свои любимчики. Ну-ка, назовите их.
— Аолла, — выпалила Вика.
Но ее тут же перебили:
— Фея Фиалка!..
— Купавка!..
— Домовой Спиридон!..
Василь сначала помалкивал. Но когда сидевший позади мальчик начал громко расхваливать какого-то своего Попрыгунчика, — не выдержал. Он вскочил и, размахивая руками, закричал:
— Кувшин! Всех лучше Кувшин!
Эта встреча произошла, когда маленький Василь и его дружок Андрей только еще знакомились с неведомым миром за околицей родного села.
Околица… Слово-то какое! Оно звучало как слово вольница; в нем слышались посвисты ветра, журавлиные крики, шелест волнующихся трав. В роще, куда Шли ребята, звучала красивая песня. Поди разберись, кто певунья: девушка из ближнего города или сама фея лугов?
Становилось жарко, и ребята с облегчением шагнули в дубраву, пересекли полянку и вошли наконец в сосновый бор — глухой, тихий и тенистый. Сквозь ветви изредка пробивались паутинки солнечных лучей, и тогда рыжие стволы сосен вспыхивали, отбрасывая на подлесок и лица ребят слабый розовый свет. Иногда прошуршит по стволу поползень да гулко пробарабанит дятел. И снова тишина.
Сосновый бор расступился, и открылось гладкое, без единой морщинки озеро. В нем, как в перевернутом синем небе, недвижно застыли облака. И здесь тишина: все живое спряталось в тени. Одни лишь стрекозы звенели в камышах.
Василь вынул из кармана камешек, подобранный по дороге. Размахнувшись, швырнул его в озерную гладь, любуясь кругами и задрожавшими, заплясавшими в воде облаками.
— Перестань, — сказал Андрей. — Заругают.
— Кто заругает? Ерунда, — ответил Василь и Оросил еще один камень.
Из воды неожиданно высунулась голова с рыжими, прилипшими к узкому черепу волосами. Незнакомец осторожно потрогал свой висок, поморщился, словно от боли, и проворчал:
— Вот разбойники. Прямо в голову попали.
Василь видел, что странный незнакомец обманывает: камень упал в стороне. Рыжеволосый тем временем подплыл к берегу и встал на дно. Вода была ему по колено, влажно блестели его зеленые и будто сотканные из водорослей короткие брюки. Свирепо сдвинув брови, незнакомец погрозил пальцем и прогремел:
— Не засоряйте водоемы!
— А ты, дяденька, кто? — спросил нисколько не испугавшийся Василь. — Водяной?
— Он самый, — рыжеволосый самодовольно разгладил свои усы. — Я хозяин местных вод!
— А русалки здесь водятся?
— Спят, лентяйки, — нахмурился водяной. — Всю ночь плясали под луной, а сейчас спят. Проснутся, я им задам взбучку.
— А ты, дяденька, не ругай их, — уговаривали ребята. — Они ведь устали.
Рыжеволосый вышел из воды и, разминаясь, с удовольствием прошелся. Друзья залюбовались его стройной фигурой, мускулами, игравшими под атласной кожей. Но лицо некрасивое — рябое, курносое, с рыжими и шевелящимися, как у жука, усиками, которыми водяной, однако, весьма гордился.
Он сел на сухой пригорок. Рядом расположились ребята и, желая познакомиться, назвали свои имена. Водяной почему-то ничего не ответил.
— А тебя, дяденька, как звать?
Но лучше бы не спрашивали: вопрос этот, кажется, был ему крайне неприятен. Лицо его стало обиженным.
— Нелепое у меня имя, ребята, — проговорил он. — Смеяться будете.
— Не будем! — обещали заинтригованные ребята. — Назови свое имя! Назови!
Водяной кряхтел, морщился и, наконец, произнес:
— Кувшин.
— Знаю! — воскликнул Василь. — Есть такой старинный сосуд. Пузатый-препузатый.
— Ну какой же я пузатый? — сокрушался водяной. — А все из-за моей матери русалки. Она любила купаться среди кувшинок. Ее так и прозвали — Кувшинка. Свое имя она хотела передать дочери. Но вместо дочери-русалочки у нее родился сын, то есть я. Недолго думая, меня назвали Кувшином. Смешно?
— Нисколько, — заверили друзья, которым этот рассказ очень понравился. Имя Кувшин, сказали они, даже красивое.
— Вы находите? — Кувшин с подозрением покосился на ребят. Но увидев их серьезные лица, повеселел и стал расхваливать свою стихию.
— Вода! — подняв палец, торжественно произнес он. — Колыбель жизни.
Рассказывал водяной довольно нудно. Желая остановить его и заодно показать свою ученость, Андрей спросил:
— Кто еще живет в местной экологической нише?
— Есть тут один тип, — лицо Кувшина искривилось, как от зубной боли. — Пренеприятнейший тип! Ругатель. Видите на том берегу березу со сломанной веткой? Это я случайно надломил, прыгая в воду. И что лее вы думаете? За одну ветку крикливый старикан целый год пилил меня. Он, видите ли, лес бережет…
— Так это же дедушка Савелий! — догадались ребята. — Старик-лесовик! Слышали о нем.
— Только слышали? И ни разу не видели? Завидую вам. Встречаться с ним не советую. Сварливый старикашка, Зануда.
Кувшин доказывал, что дед Савелий вообще не имеет права ругать водяных — существ, как известно, более древнего и знатного происхождения. О дедушке Савелии, о русалках и леших, даже о малютках эльфах Кувшин рассказывал с иронией, подмечая у каждого смешные недостатки. Получалось у него это просто здорово. Правда, Кувшин вынужден был признать, что Аполлон, Зевс и другие «типы» античности более благородного происхождения, чем он сам. Но и о них отзывался пренебрежительно, считая зазнавшимися аристократами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
