Официант поставил два бокала, один из них показался Кэролайн нечистым, будто на донышке что–то лежало. Она сдержалась, ничего не сказала, не хотелось устраивать сцену и портить момент. Пузырьки устремились ввысь, и Доминик, подняв бокал, произнес:
— Выпьем за нас, Кэролайн, — вышел со своего места, будто уронил что–то, и, когда Кэролайн устремила взгляд на него, преклонившего колено около нее, раздался взрыв, всполох огня и пыли, а потом оба они оказались на полу. Весь ее живот затопило болью. Потом долго висело молчание, пока кто–то не сорвался в протяжный мучительный вопль, а затем в панике заметались все — все, кроме Доминика.
Кэролайн лежала под ресторанным столиком, она поняла, что досталось ей не очень, может, что–то на нее свалилось, а Доминик уже поднимался на ноги, слава богу, по виду — не ранен, зато лицо изумленное, полное ужаса. Другие вроде дергались и метались, но не в крови и не без рук без ног. Большую часть посуды и рюмок побило вдребезги, мебель разбросало повсюду, однако в остальном разрушений оказалось поразительно мало. Вопли стихли, люди теперь покорно оглядывались, словно бы не знали, что им делать. Снаружи на улице — целое столпотворение, кто–то выкрикнул, что у «Адмирала Дункана[19]” весь фасад разнесло. Доминик поднял с пола стул, усадил на него Кэролайн и сказал:
— Кэз, ты в порядке? Там, должно быть, кровавое месиво, пойду взгляну, не смогу ли чем помочь. Ты тут подожди. — Поцеловал ее в макушку и бегом пустился в ночь, в дым и вопли, в гнутые гвозди и растерзанную плоть — и не вернулся.
Кэролайн, бледная, дрожащая, просидела минут, может, сорок пять, она как будто бы не в силах была переварить случившееся с ней за день: тонкая синяя полоска, громыхающее черное такси, резкий белый проблеск, серая липучая духота. Когда Кэролайн наконец–то поняла, что намеревался совершить Доминик перед самым взрывом, то пошла разыскивать его, не обращая внимания на истекающих кровью людей и общий хаос, ей нужен был он, ее без какого–то мгновения жених. Полиция гнала всех с Олд — Комптон–стрит по Фрис–стрит на Сохо–сквер, где уже был разбит временный пункт помощи пострадавшим. Кэролайн отмахнулась от женщины–полицейского и с криком «Я должна найти своего жениха!» прорвалась сквозь кордон. Она переступала через тела, живых или мертвых — ей было все равно, ей просто позарез нужно было отыскать его, сказать ему «да», рассказать, что среди всей этой ненависти и ужаса уже бьется новое сердечко, чистое и невинное, — где–то глубоко в ней.
Найти его она не смогла. Телефон его был переключен на голосовую почту. Решила проверить, не вернулся ли он в ресторан, может быть, они разминулись в толчее, но теперь в помещении стояла темень и кто–то запер двери. Фасад соседнего бара снесло, и дым с сором развалин лениво уносился в небо цвета мыльной воды, в которой вымыли посуду. Она не знала, что еще делать, куда идти, вот и пошла от бара за немногочисленными оставшимися людьми обратно на площадь, где лежали пострадавшие, а бригады «Скорой помощи» осматривали раненых. Настрой был печальный. Кэролайн дважды обошла площадь, но так и не увидела Доминика. Она собралась было пробиться через полицейский кордон на Чаринг — Кросс–роуд, раздумала, стала искать такси, чтобы домой уехать (а что еще было ей делать?), когда разглядела темноволосую голову, склоненную над фигурой пострадавшего, некогда белую футболку, всю в пятнах и замызганную. Рядом стоявший сотрудник «Скорой помощи», казалось, неистово качал насос.
— Доминик! — крикнула она и, когда тот поднял голову, увидела, что у лежавшего перед ним молодого человека в боку зияла дыра.
— Извини, Кэз, не сейчас, — сказал Доминик и отвернулся.
Что–то в Кэролайн лопнуло.
— Да я столько часов тебя разыскивала! — она перешла на визг. — Как только ты мог запросто меня оставить?!
— Тише, Кэз, — произнес Доминик, и в голосе его звучала усталость.
— Ну уж нет, ты мне своим гребаным «тише, Кэз» рот не заткнешь. Ты меня бросил, взял и оставил в этом ресторане и ко мне не вернулся, а я сидела там и ждала тебя, чтобы сказать, что у меня твой гребаный ребенок.
А потом она побежала, спотыкаясь, через лужайку и через боковой выход с площади, не слушая ошарашенных окриков Доминика вернуться.
В конце концов Кэролайн взяла такси возле какого–то бара у Гудж–стрит. Там люди смеялись, напивались, они хотя и слышали, что правда, то правда, как где–то рвануло что–то вроде взрыва, однако были слишком заняты тем, как бы стряхнуть с себя ушедшую неделю, и не беспокоились о том, что, возможно, творилось меньше чем в миле[20] отсюда. И не задумывались, отчего ковыляющая мимо девчонка вся в грязи и в слезах. И водитель тоже едва заметил, в каком она состоянии: ночь пятницы — обычное дело. И про бомбу он тоже был не в курсе, новости по радио не слушал, в них одна чертовщина жуткая. Сидя одиноко сзади, Кэролайн ощущала кругом себя объемистую пустоту, она словно могла провалиться в глубь нее, а Доминика, который спас бы ее, рядом не было. И как только, черт, такой жутью обернулся этот вечер: от полной обещаний поездки в такси до обратной, обмаранной горем? Она понимала: после такого Доминик больше никогда не вернется к ней. Все порушено — накрывшей их трагедией, ее тошнотворным поведением, взглядом, который она поймала в его глазах.
Вдруг Кэролайн почувствовала потребность поведать кому–нибудь о своей новости, убедиться самой, что так оно и есть, — она ведь настолько растерялась, что, может, попросту вообразила себе ту синюю полоску. Попробовала позвонить матери, но у той телефон был все время занят. Ругнувшись, она позвонила отцу: телефон гудел, гудел, пока не переключился на автоответчик. Следующий номер она набрала, не дав себе времени подумать. И, когда сестра–близняшка ответила, Кэролайн не знала, что сказать.
— Привет, Кэролайн, — произнесла Эмили. — До чего ж приятно, что ты объявилась… Алло? Алло! Кэз, ты здесь?
— Здесь, — всхлипнула Кэролайн. — Я беременна.
— О-о, — вырвалось у Эмили. Она не знала, хорошо ли это или плохо, не знала, что говорить. — Кэз, а почему ты плачешь? — мягко спросила она.
— Я попала под эту бомбу, а потом я потеряла Доминика, а он только собрался предложение мне делать, а он еще даже и не знал про ребенка, а тут я его отчихвостила. И… о, Эмили… я его так сильно люблю, хочу, чтоб у нас был наш малыш… а сама виновата, что потеряла его, я его потеряла.
Такого от своей сестры Эмили не слышала никогда, прежде Кэролайн к ней никогда не обращалась, и она была ей признательна. Думала она быстро. Завтра суббота, изменить она ничего не смогла бы, а кроме того, такую Кэролайн слушать было непереносимо.
