горела лампа. Все время, какое потребовалось на то, чтобы написать три письма, одно из которых оказалось очень и очень длинным…
Допросы, которые вел в штаб-квартире военной полиции капитан Хардинг, ставший неприступным и подозрительным, словно средневековый инквизитор, затянулись чуть ли не до утра, и в конце концов Морозини и Видаль-Пеликорн вынуждены были признать, что их собеседник был, пожалуй, не так глуп, как им показалось поначалу, пока он окружал сэра Персиваля Кларка почтением, граничившим с угодливостью. Теперь он выглядел именно тем, чем и был на самом деле: хороший полицейский, может быть, без озарений, но, по крайней мере, умеющий слушать. Что не всегда оказывалось легким делом из-за нетерпеливого Дугласа, которому так хотелось поскорее вызволить своих друзей из всех неприятностей, что он поминутно и чаще всего некстати вмешивался в разговор.
И все-таки именно благодаря ему им обоим разрешили вернуться в гостиницу, оставив в полиции паспорта, хотя и запретили покидать гостиницу «Царь Давид» вплоть до новых распоряжений: поскольку Дуглас мог подтвердить многое из того, что говорил Альдо, он ручался за правдивость рассказа обоих друзей. А главное, он потребовал — положение, которое он занимал в генеральном штабе, давало ему преимущество над старшим по званию, но занимавшим не такую важную должность офицером — немедленно начать розыск Лизы Морозини. И даже потребовал этого с таким пылом, что капитан раздраженно бросил ему:
— А вы вполне уверены, лейтенант, в том, что не влюблены в эту даму?
— Да… Но я глубоко уважаю ее! — самым серьезным тоном ответил тот.
Хардинг перевел насмешливый взгляд на Морозини:
— И вы говорите это при ее муже? Я-то думал, будто все итальянцы ревнивы.
— Мы никогда не ревнуем беспричинно, — сухо произнес Альдо. — И я помню лишь о глубоком уважении к ней. Когда мою жену похитили в первый раз, лейтенант Макинтир сделал все возможное и невозможное для того, чтобы помочь мне ее найти. С моей стороны было бы очень глупо обижаться на такое преданное и такое рыцарское отношение.
— Думаю, у вас красивая жена? Морозини, выведенный из терпения, вспылил:
— Да, очень красивая! Но речь идет не об этом!.. Мы должны найти ее живой, понятно вам, капитан? С ума можно сойти от того, как вы обсуждаете ее внешность в то время, как она подвергается, может быть, ужасным пыткам в руках этих зверей, убивших Кипрос. Сделайте же что-нибудь, не то я шкуру с вас спущу, капитан, и, если потребуется, дойду до самого короля Англии!
— Вы мне угрожаете?
— Воспринимайте это как вам будет угодно! Если моя жена погибла…
Альдо не смог договорить: его душили слезы, и он, уже в не силах сдерживаться, с помощью встревоженного этим припадком горя Адальбера рухнул на свое место. Тем временем Дуглас, со своей стороны, бурно негодовал, и Хардинг понял, что зашел слишком далеко. Впрочем, он не счел нужным извиниться.
— Я вам уже сказал, что свое дело знаю. Мы дали телеграмму на пост в Хевроне. Они пошлют людей в Эйн-Геди и обыщут деревню. И, если княгиня там…
— Они избавятся от нее тем или иным способом! — воскликнул Альдо. — Позвольте нам с Адальбером туда поехать!
— Об этом и речи быть не может! Возвращайтесь в свою гостиницу, или я упрячу вас в тюрьму!
— Я сам туда поеду! — заверил Альдо Дуглас Макинтир. — Я должен сначала сделать отчет в генеральном штабе, а потом сразу же отправлюсь туда!
— Почему бы вам не прихватить с собой армейское подразделение? — проворчал Хардинг. — Вы же знаете, что с арабами сейчас надо обращаться поосторожнее. С Абдаллахом, новым королем Трансиордании, нелегко поладить, а Великий Муфтий Иерусалима — его друг! Пожалуйста, не устраивайте дипломатических инцидентов! Предоставьте действовать мне.
— Хорошо, я поеду туда один, — пробормотал сквозь зубы упрямый шотландец.
— Если вам так уж хочется рисковать своей карьерой, это ваше дело, но вас, — Хардинг сердито повернулся к Морозини, — я попрошу дать честное слово, что вы не сбежите вместе с ним! Или я оставлю вас здесь!
Альдо вынужден был подчиниться, вместе с двумя «сообщниками» покинул наконец полицейский участок и с похоронным видом направился к гостинице. Но в ту минуту, когда лейтенант уже собирался с ними распрощаться, Адальбер прошептал:
— Думаю, вы собираетесь ехать в штатском? И не найдется ли у вас местечка в машине?
— Вы не должны уходить из «Царя Давида»! И потом, я поеду на своем мотоцикле.
— Если он у вас без коляски, меня вполне устроит багажник и маленькая подушечка! И хочу вам напомнить, что я-то ведь не давал честного слова…
— Прискорбное упущение!
— Очень своевременное упущение. Всегда надо уметь использовать чужие ошибки, — заключил Адальбер с невинной улыбкой, развеселившей и лейтенанта.
— Через час! — согласился тот. — Рядом с гробницей семьи Ирода, и постарайтесь, чтобы вас никто не заметил!..
Часом позже Адальбер, облачившийся в твидовый костюм — обычное одеяние любого английского туриста в это время года, — надвинув до темных очков каскетку и обувшись в крепкие ботинки на каучуковой подошве, с кожаным портфелем в одной руке и легким дождевиком, переброшенным через другую, выбрался из гостиницы по служебной лестнице и прошел через сад. Альдо остался один, очень подавленный, хотя и старался этого не показывать. Ему мучительно было сознавать, что он предоставил другим — пусть даже это был его ближайший друг! — вызволять ту, кого он любил больше всего на свете. Но он дал слово, и теперь был осужден кружить по своей комфортабельной клетке, чувствуя себя пленником скорее честного слова, казавшегося ему нелепым, чем стен своей комнаты, из окон которой открывался вид на сады и на залитый золотым светом простор. Разве не лучшим противоядием от тревоги была деятельность? А он не только лишен был возможностей действовать, но даже не знал, не погнались ли за обыкновенным миражем эти два рыцаря без доспехов, отправившиеся освобождать пленную принцессу. Ведь не только ни у кого не было ни малейшего представления о том, где могла находиться Лиза, но и чем больше он размышлял, тем больше укреплялся в мысли о том, что «толстуха», о которой упоминала Хилари, никак не могла оказаться Лизой, а значит, ее надо было искать у евреев. А евреи, видя, что Гольберг не возвращается, вполне могли убить заложницу перед тем, как скрыться. И с этой стороны горизонт тоже оставался беспросветным, поскольку Эзекиель, единственная остававшаяся у них путеводная нить, тоже испарился…
Альдо заперся у себя в комнате и провел там весь длинный день, не прикоснувшись к подносу с едой, которую непременно пожелал ему принести встревоженный его
