измученным видом слуга. Потом потянулась такая же долгая ночь, и ни днем, ни ночью он не знал ни минуты покоя. Стоя перед окном, распахнутым в бездонную синеву, он неустанно обращался к звездам, как делали они с Лизой, когда только приехали в Иерусалим. Старался отыскать ту, которую со смехом выбрала для себя его молодая жена, и разглядеть, блестит ли она все так же ярко или потускнела. Несмотря на то, что в комнату постепенно вползал ночной холод, он никак не мог решиться закрыть окно и согревался лишь огоньком сигареты, прикуривая одну от другой.
Он видел, как наступил рассвет, вспыхнуло пламя зари и наконец блеснуло зимнее солнце, согревающее все на земле — все, кроме его безутешного сердца, в котором только что умерла последняя надежда. Выбросив пустую пачку от сигарет и направляясь к столику, где оставалась еще одна, последняя пачка, он успел увидеть свое отражение в зеркале и недовольно поморщился. С двухдневной щетиной, с кругами под покрасневшими от дыма и бессонницы глазами, в помятом смокинге, который ему и в голову не пришло снять, он выглядел совсем не так, как обычно, — выглядел по меньшей мере на свои годы. Он напоминал промотавшегося игрока из тех, кого можно встретить у дверей казино: выйдя на яркий свет, они щурятся, словно внезапно выдернутые из привычной тьмы ночные птицы. И нередко прямиком направляются к смерти, ища в ней забвения своих неудач.
Морозини спросил себя, способен ли он поступить так же в том случае, если Лиза не вернется. Это было бы так просто, так легко, куда легче, чем прозябать еще, может быть, долгие годы, хотя в семье Морозини всегда принято было считать этот выход недостойным, если только его не оправдывали чрезвычайные обстоятельства.
— Почему бы и нет? — вслух произнес он. — Только не в таком виде! Морозини не встретит смерть в образе бродяги… И потом… Лизе совсем не понравилось бы видеть тебя таким! По крайней мере, сходи прими душ и побрейся!..
Его горестные размышления прервал кто-то, дважды решительно постучавший в дверь.
— Входите! — крикнул Альдо. — Не заперто. Вошел капитан Хардинг.
Оглядев комнату и мимоходом заметив переполненные пепельницы и неразобранную постель, он остановил взгляд на самом Морозини.
— Выглядите вы неважно, — отметил он.
— Это имеет для вас хоть какое-то значение?
— Да. А… ваш друг в таком же состоянии?
— Понятия не имею. Сходите и посмотрите сами!
— Я только что от него. Его нет в номере. Я приблизительно догадываюсь, где он может находиться. И с кем, хотя, в общем, большого значения это не имеет.
— Да что вы? Он вас больше не интересует?
— Нет. Впрочем, и вы тоже. Вы позволите мне сесть? Я тоже не спал эту ночь. И вообще-то я не прочь был бы выпить чашечку кофе. Здесь его варят превосходно. Никакого сравнения с тем, что варят в нашей штаб-квартире.
— Про английский кофе всем давно все известно! — сказал Морозини, снимая телефонную трубку, чтобы сделать заказ. — Пожалуйста, садитесь! И скажите мне, чему я обязан честью…
Хардинг внимательно посмотрел на собеседника, словно прикидывал, как могут на того подействовать слова, которые он собирался произнести, потом откашлялся, прочищая горло, и наконец сказал:
— Я пришел вернуть вам свободу. Вы можете отправляться, куда вам будет угодно. Например, можете присоединиться к вашему другу с непроизносимым именем.
Альдо с удивлением смотрел на капитана.
— Что произошло?
— Нечто очень неприятное, но полностью снимающее всякие подозрения как с вас, так и с вашего друга. Сэр Персиваль Кларк ночью застрелился…
— Он покончил с собой? — ошеломленно выдохнул Морозини. — Но почему? Из-за этой женщины?
— Наверное, но дело не только в ней. Перед смертью он написал три письма: одно для нее, поручив мне его ей передать, одно для высшего английского начальстве в Палестине, сэра Герберта Сэмюэля, поручая ему заботу о своем имуществе и своих коллекциях, завещанных Англии, и, наконец, третье письмо — для меня, в нем он объясняет мне всю эту историю с изумрудами и признается в том, что воспользовался вами и вашим другом-археологом…
— Как это могло случиться?
— О, это было совсем нетрудно! Ему становилось известно все, что здесь происходит. Разумеется, он узнал и то, что вы привезли Великому Раввину знаменитую пектораль Первосвященника, и у него появилась надежда на то, что вас попросят найти камни, которые они называют «Свет» и «Совершенство». С тех пор за вами постоянно наблюдали, и, пригласив господина Видаля… как там дальше… на ужин, он послал кого-то следить за вами, когда вы встречались с раввином Гольбергом.
— Это невозможно. В туннеле Езекии никак нельзя кого-то преследовать.
— Но если знаешь, куда он ведет, совсем несложно прийти прямо туда… не замочив ног.
— Лучше бы он присмотрел за моей женой, чтобы избавить ее от мучительного плена.
— Это его не интересовало. Значение для него имел только результат, и за вами следили, за вами шпионили на протяжении всех ваших долгих странствий в поисках изумрудов.
— И, начиная от Стамбула, этим занималась достопочтенная Хилари Доусон? Я это знаю!
— Были, кроме нее, и другие, чьи имена сэр Перси милосердно утаил, но они на самом деле всего-навсего следовали за вами по пятам.
— Кстати, насчет имен: удалось ли вам узнать настоящее имя фальшивой Хилари?
Вид у капитана внезапно стал очень смущенным. Он кашлянул, встал, сделал два или три круга по комнате и наконец, собравшись с силами, признался:
— Нет. И я не знаю, удастся ли когда-нибудь кому-нибудь это узнать. Чтобы уж ничего не скрывать от вас, я даже не смогу передать ей предсмертное письмо сэра Перси. Она… Ее больше нет в Иерусалиме.
Альдо так и подскочил:
— Вы упустили ее? Она сбежала?
— Никоим образом, но результат все равно тот же. Вчера, около полудня, пришел приказ из достаточно высоких сфер, чтобы заставить меня повиноваться: арестованную следовало немедленно переправить в Каир, где она должна была предстать перед судом. Так что мы посадили ее на корабль, отплывавший в Египет.
— Где она, по вашему мнению, никогда не высадится?
— Меня бы это очень удивило. Судно, на котором она должна была плыть, вошло в порт Яффы через час после ее отъезда.
— Что все это означает? Совершенно бредовая история.
— О, все это совсем не сложно понять, — на этот раз нимало не смущаясь, ответил Хардинг. — Оба судна были одного типа и назывались одинаково.
— Невероятно! Как это могло произойти?
— Ну, мало ли! Надо думать, у этой женщины, кто бы она ни была, воровка или еще кто-нибудь, есть высокие покровители. И мы не
