смысла в жизни, кроме мести!
Персиваль Кларк пристально поглядел в глаза Морозный, потом, обернувшись к стоявшей рядом с ним молодой женщине, попросил:
— Хилари, скажите ему, где она! Ее смерть никакой пользы вам не принесет. Я очень огорчен тем, что с вами приключилось, потому что вас сейчас арестуют, но я позабочусь о том, чтобы найти для вас самого лучшего адвоката…
Внезапно в глазах молодой женщины вспыхнул неукротимый гнев.
— Вам самому понадобится хороший адвокат! Вы что же думаете, если меня будут судить, то я стану молчать? Я-то никого не убивала, потому что я всегда всего лишь действовала по вашим указаниям, и у меня на руках нет крови, а вы теперь, когда все открылось, изображаете из себя Понтия Пилата! Умываете руки, свалив все на меня? Ну, нет, я на это не согласна!
— Согласны вы или нет, — заорал Альдо, окончательно потерявший контроль над собой, — мне до этого дела нет. Я хочу знать, где моя жена!
Хилари, внезапно утратив всякое высокомерие, посмотрела на этого доведенного до отчаяния человека с выражением, которое можно было бы даже счесть за сочувствие.
— Понятия не имею! — вздохнула она. — И очень прошу вас мне поверить. Сыновья Халеда должны были отвезти ее в надежное место и держать там до тех пор, пока я не окажусь за пределами страны. Сэр Перси должен был известить их об этом. Но им было приказано не причинять ей никакого вреда…
— Не причинять ей вреда? — с горечью переспросил Альдо. — Вы, наверное, ничего не знаете о том, как эти же самые люди убили набатеянку Кипрос, несмотря на то что она была дочерью их хозяина?
Но молодая женщина не успела ответить. Заметив, что охранявшие его полицейские с живейшим интересом прислушиваются к спору, Эзекиель выбежал на террасу и, опершись на перила руками, закованными в наручники, выпрыгнул в сад…
— Бегите за ним, стадо идиотов! — взревел капитан и, подбежав к перилам, стал судорожно обшаривать взглядом темноту ночи, ставшую еще более непроницаемой оттого, что луна теперь скрылась за тучами. — И приведите его назад, или вам не поздоровится!
Трое полицейских, в свою очередь перепрыгнув через перила, тоже растворились в ночи, но их начальник, взбешенный этим внезапным побегом, никак не мог успокоиться. Вернувшись в библиотеку, которая теперь казалась ему ненадежной и опасной территорией, он попытался обрести более твердую почву под ногами.
— Ну все, с меня хватит! — заявил он. — Ваши истории становятся все более запутанными, и я намерен со всем этим покончить. Мисс, вы арестованы именем короля, а остальные пойдут со мной… чтобы я мог допросить их в моем кабинете…
— Вы и меня собираетесь арестовать? — поинтересовался сэр Перси.
Офицер несколько мгновений задумчиво разглядывал парализованного старика.
— Вас пока нет, но вы должны, сэр, оставаться в моем распоряжении… И, возможно, вам следует позаботиться о том, чтобы найти для себя адвоката.
— Здесь? Но я здесь ни одного приличного адвоката не знаю…
— Тем не менее вы находили, что для меня они достаточно хороши? — с горечью заметила молодая женщина. — И вы еще говорили, будто любите меня?
Я говорил правду, и мне кажется, что и сейчас ничего не изменилось. Вы ведь тоже так говорили, и тем не менее, как только дела пошли не так гладко, как предполагалось, вы немедленно стали выступать против меня?
— Милый мой, — со смехом ответила она, — думаю, пора вам наконец кое-что узнать. У нас с вами было несколько довольно приятных моментов, и вы хорошо платили мне за те штучки, которые я вам приносила. Вот и вся правда обо мне, потому что, если хотите знать, в жизни я люблю всего две вещи: драгоценности и деньги. Такая любовь требует очень многого и оставляет очень мало места для всего остального. Князь Морозини мог бы вам это объяснить не хуже меня самой…
— Нет, — возразил Альдо. — Деньги интересует меня только как средство что-то получить, а моя страсть — согласен, истинная страсть — к прославленным драгоценностям никогда не заглушала биения моего сердца. Все мои богатства ничто в сравнении с любовью моей жены! И мне вас жаль!
— Не трудитесь меня жалеть! И, знаете ли, хоть я и не ясновидящая, но могу точно вам предсказать, что, прежде всего, недолго просижу в тюрьме. И потом, что рано или поздно мы с вами еще встретимся! И с вами тоже, дорогой Адальбер! Я сохранила самые лучшие воспоминания о наших совместных странствованиях…
— Ладно, все, хватит! — перебил ее капитан. — А я могу вас заверить, что вы отправитесь в тюрьму, и если только ваша вина в убийстве будет доказана, то и на виселицу, так-то вот, красавица моя!
— А что вы собираетесь делать с князем и его другом? — спросил Дуглас Макинтир, который за все последнее время не произнес ни слова.
— Вы разве не слышали, лейтенант? Я намерен увести их с собой, чтобы допросить…
— В таком случае я пойду с вами. Я достаточно осведомлен обо всей этой истории, чтобы дать вам разъяснения, а кроме того, я хочу, чтобы вы разобрались с этим Халедом и его сыновьями, которые, на мой взгляд…
— Может, вы думаете, что я плохо знаю свое дело? — рявкнул капитан. — Я сделаю все, что должен сделать, но с удовольствием выслушаю и вас! Ах, да, пока не забыл: сэр Перси, эту золотую пряжку я возьму с собой, чтобы кое-что выяснить насчет нее. Кроме того, я хочу, чтобы вы отдали мне то, что эти господа называют «Светом» и «Совершенством»! Мне кажется, что и об этих камнях мне предстоит немало узнать!
Старый археолог, внезапно смертельно побледневший, привел в действие механизм потайного ящичка, достал изумруды, полюбовался ими на свет, как недавно делала Хилари, и, прежде чем протянуть камни офицеру, на мгновение зажал их в руке.
— Вот они! Берите! Может быть, хотя бы вам они не причинят зла…
Хардинг, пожав плечами, сунул камни себе в карман так же равнодушно, как убрал бы носовой платок.
— Вздор! Я никогда не был суеверным!
— Я так и думал! Для этого надо быть немного поумнее! Вы не хотите попрощаться со мной, Хилари?
— А в этом есть необходимость?
— Думаю, да…
— Ну, тогда прощайте, Перси! — равнодушно произнесла молодая женщина, которой в это время один из солдат помогал закутаться в накидку из того же темно-синего бархата, что и платье, но на белой атласной подкладке…
И вышла, не обернувшись…
В ту ночь еще долго после того, как все посетители покинули бывший византийский монастырь, на письменном столе сэра Персиваля Кларка
