Но увы, та точно так же исчезла с лица земли, и Женевьева закрыла глаза, ища черную пустоту, в которую превратилась ее жизнь.
– Мисс проснулась?
Голос, раздавшийся рядом с Женевьевой, был тихим, нерешительным, и ей отчаянно хотелось проигнорировать его, но глаза ее предали, открывшись и уставившись в плоское замкнутое лицо азиатки среднего возраста, одетой в темную национальную одежду.
– Я не сплю, – ответила Женевьева, но ее обычно сильный голос прозвучал не громче хриплого шепота. – Где я?
Ответ не обнадеживал – скороговоркой прозвучавшее объяснение на языке, который Женевьева не понимала и уж точно не говорила на нем.
– Где я? – спросила она снова, по слогам.
Женщина потрясла головой и сказала:
– Вы ждите.
В этот момент Женевьева сомневалась, что смогла бы уйти куда–нибудь без чужой помощи.
– Я жду, – покорно произнесла она, без сил откинувшись на подушки.
Она возвращалась к жизни, не будучи уверена, что хочет этого. Сначала она заметила постельное белье. Похожие на шелк простыни – нежные и гладкие, из самого лучшего хлопка. Такие же простыни были и на острове. Женевьева тогда спала, завернувшись в одну из них. Лежала, вцепившись в нее, пока он…
У нее вырвался тихий вскрик, она села и застонала, поскольку голова снова взорвалась пульсирующей болью. Простыни Гарри, дом Гарри. Но где? И как, почему? Лихорадочно метались воспоминания… Женевьева увидела себя стоявшей на коленях на песке. Но не могла вспомнить, как попала туда.
Потом маленький самолет, вдруг устремившийся вниз, от чего желудок перевернулся. Рено в самолете не было, и ей следовало вспомнить, что случилось с ним, но она не могла.
Вместо того Женевьева вспомнила то, что не хотела вызывать в памяти. Огромная яхта, превращавшаяся в прах, с Питером Йенсеном на борту.
И начала плакать.
И раз начав, уже не могла остановиться. Рыдания терзали тело так сильно, что ее всю тяжело трясло, и чем больше она старалась остановить их, тем мощнее они становились. Женевьева лежала, откинувшись на подушку, по лицу бежали слезы. Она сунула в рот кулак, чтобы заглушить рыдания – помогло лишь чуть–чуть. Наконец она сдалась, свернулась калачиком и уткнулась в подушку лицом.
Куда бы ни исчезла азиатка, она не возвращалась благословенно долгое время. Медленно постепенно слезы Женевьевы стали иссякать, рыдания стихли по мере того, как реальность возвращала на место причудливой формы кусочки головоломки.
Слезы эти не были по Питеру Йенсену.
Он ходил по лезвию ножа и от того и умер, как говорится. Человек его профессии каждый день искушает смерть. Совершенно логично, что однажды он с ней столкнется.
Нет, у Женевьевы нет причины плакать по Питеру. Просто это естественный отклик на те страшные несколько дней, что она провела, нормальное освобождение от общего напряжения. Она в той же степени рыдала над убийством Ханса, став вынужденным свидетелем всего этого ужаса. Конечно же, на нее это зрелище произвело более мощное воздействие, чем антисептическая смерть Питера.
Но она ведь не спала с Хансом. Не раскрывала ему объятия, не отдавала свое тело и Бог знает что еще, позволяя раздеть душу донага.
Ни один мужчина не проделывал с ней такое, не оставлял ее такой потерянной и ранимой. И ни один больше так не сделает. Она в восторге, что Йенсен умер. Торжествует. Полностью отомстила за то, что он сделал, за то, как и что заставил ее чувствовать.
И она снова ударилась в слезы.
– Ну хватит, малышка, – пробрался сквозь ее страдания теплый, как бурбон, голос Гарри Ван Дорна. – Нет нужды убиваться над сбежавшим молоком. Вы в безопасности, и в данный момент никто не собирается сделать вам больно.
Подействовало, словно ей в лицо плеснули стакан холодной воды, – странно, поскольку голос его звучал так тепло и мягко. Она вытерла лицо о дорогую простыню, слезы иссякли, и взглянула на Ван Дорна снизу.
Он выглядел как обычно – загорелый, хорошо одетый, с дружеской улыбкой. Никакого признака недавнего заточения, а она вся покрыта синяками и царапинами после путешествия по тропам его острова. Или Ван Дорн необыкновенно живуч, или у него отличный визажист.
Она проглотила последнее затянувшееся содрогание и спросила:
– Как вы себя чувствуете?
– Черт возьми, Женевьева, я в порядке. Силен как бык. Чтобы свалить меня, нескольких дней на наркотиках не хватит. Это вы словно прошли войну. Заштопали вас, и док сказал, что у вас сотрясение мозга.
– Где я? И сколько я здесь уже? Что произошло?
Голос ее звучал озабоченно, почти истерично, и ей захотелось спросить заново, хладнокровно и профессионально.
– Ну–ну, не забивайте свою хорошенькую головку. Вы здесь в безопасности. И никто до вас не доберется.
– Не доберется до меня? Да кому это надо? – Сотрясение объясняло головную боль – уж не оно ли ответственно за то, что, кажется, до Женевьевы не доходит смысл происходящего?
– Люди, которые захватили меня, очень умная, весьма могущественная террористическая группировка. Они охотились за мной долгое время, и вы провалили их планы. Благодаря вам, мы сейчас отлично представляем, кто они и откуда.
– Благодаря мне?
– В ваших шортах нашли записку и смогли проследить до человека, который ее написал. Этот мужчина зовет себя Питером Йенсеном. Настоящая его фамилия Мэдсен, и он работает на группу под названием Комитет. Не очень оригинально, верно? Они охотятся за мной, но я не вполне понимаю, почему. Может, за моими деньгами, может, из–за моей гуманитарной деятельности. Какова бы ни была причина, они хотят меня убить, а вы вставили им палки в колеса. Не знаю, бывал ли я в таком долгу перед кем–то еще.
Женевьева с трудом вникала в услышанное.
– Террористы? – эхом повторила она. У нее ведь такие же мысли были, несмотря на упорные заверения Питера, что он на стороне хороших парней. Разве преступники не воображают себя всегда героями?
Но объяснение Гарри ей не казалось правильным. Чего–то в нем не хватало, что–то было не то.
– Ну–ну, теперь не суетитесь по пустякам. Он умер и не сможет снова добраться ни до вас, ни до меня. Как же мне хотелось бы иметь шанс призвать его к праведному суду, который Йенсен так заслужил.
Ее и в самом деле, должно быть, контузило в голову, чувствуя головокружение, подумала Женевьева. Вот вроде правильные слова говорит Гарри Ван Дорн, и звучат они смело, благородно и героически. А у нее лишь одна мысль вертится: он украл письмо, единственное, что ей осталось от Питера Йенсена. Мэдсена. Кто бы он там, черт возьми, ни был.
Или был. Она почувствовала, как защипало в глазах, и потрясла головой, борясь с переполнившим ее горем.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
