Он поколебался секунду и, наконец, произнес:
– Такаши. Очень сильно похоже на Джек. Обычно я им пользуюсь
– А фамилия ваша О'Брайен? – упорно допрашивала Женевьева.
Ей даже показалось, что он улыбнулся.
– Он прав насчет фамилии. Мой отец ирландец. Во всех отношениях я происхожу из семьи со стороны матери. – О'Брайен нахмурился, словно уже слишком много поведал. – У меня дела, о которых нужно позаботиться, мисс Спенсер, если вам больше ничего не нужно.
– Вы могли бы помочь мне выбраться отсюда.
– Это почти так же трудно, как воскресить мертвых, – сказал Такаши. – Но я посмотрю, что можно сделать. Эн скоро принесет вам поесть. Если вы не почувствуете в себе желание выпить чай, то можете просто вылить, когда никто не смотрит. Тогда это никого не оскорбит.
Или сказана была неправдоподобно странная вещь, или на Женевьеву все еще действуют наркотики. Она взглянула на Такаши, но по его спокойному лицу ничего нельзя было прочесть.
– Определенно я не захочу никого оскорбить, – наконец, промолвила она.
Он кивнул со словами:
– Вот так всегда лучше. Если вам что–то понадобится, просто скажите мое имя одному из слуг, и они найдут меня.
– Какое именно имя?
Он не улыбнулся.
– Любое, мисс Спенсер. Позовите, и я приду. Тем временем я посмотрю, что смогу сделать с чудесами, которые вы потребовали.
Ей стоило бы попросить «Таб», раз уж была возможность. Только это было то же самое, что воззвать Питера из мертвых.
Разве что…
Вдруг ее оглушило со страшной силой. Она не знала, откуда ей это известно, просто знала. Его не было на той яхте, которая взорвалась и пролилась дождем небытия. Женевьева чувствовала это, чувствовала в глубине души, всем своим нутром. Питер, или кем–бы–он–там–ни–был, не умер.
Она, наверно, все еще так балдеет от препаратов, которые ей давали, что и мать родную не узнает.
Плевать. Если это фантазия, тогда она рада жить с ней. В конце концов, встречаться с этим человеком Женевьева больше не собиралась. Никоим образом.
Ей просто легче на душе, если верить, что он жив. И все еще пребывает на этой земле, мучает другую женщину, которой случилось попасться ему на пути.
Больше никаких слез. Нужно смотреть в будущее, как выбраться из этой роскошной тюрьмы и вернуться домой в Америку. Сейчас Женевьеве придется беспокоиться о себе. Ей есть чем заняться.
Приветливая улыбка Ван Дорна исчезла в то же мгновение, как Джек–Дерьмаши оставил его одного в кабинете. Даже перед кем–то столь необходимым, как его помощник–японец, соблюдались определенные меры предосторожности и формальности. В прошлом Гарри отдавал Джеку приказы убивать, и тот следовал им со своей обычной молчаливой эффективностью, но тем не менее Ван Дорн никогда не позволял себе согнать с лица свою очаровательную улыбку.
Сейчас та испарилась, и он рыскал по кабинету, как рассерженный камышовый кот. Ван Дорн любил рисовать себя в этом образе – вот он крадется, огромный и опасный для всех, кто его знал. И он был таким. Просто слишком умный, чтобы дать себя одурачить кому–то.
Она трахалась с ним. Эта маленькая сучка–адвокатша трахалась с Йенсеном – он видел это по ней, чуял нюхом. В тот первый вечер на яхте она держала Гарри на расстоянии, а потом развела ноги перед этим лживым ублюдком, и за это заплатит.
Все было бы по–другому, если бы она просто исполнила свой долг и переспала с Гарри в первую же ночь. Он того и ждал от женщин, которых посылали ему адвокаты, и Женевьева Спенсер ничем от них не должна была отличаться.
Но она держалась в стороне, и он оказался в одиночестве, когда за ним пришли. Если бы она была с ним, то эти типы дважды бы еще подумали. Или же он мог использовать ее как щит, замедлив их действия и не дав им вырубить себя.
Она так же виновата, как и Питер Йенсен, и этот чокнутый благодетель человечества, его Комитет. И Гарри придется со всем этим разобраться.
Как только он постарается исправить нанесенный ущерб. О разрушении плотины в Майсуре теперь не может быть и речи – там усилили меры безопасности, а внедренные Ван Дорном террористы исчезли. Под вопросом остается диверсия на нефтяных месторождениях – бумаги исчезли вместе с его великолепной яхтой, и скважины все еще записаны на его имя. Возможно, пока он владеет ими, это стало бы еще более весомым доказательством его невиновности, если что–то на них случится, но он не мог заставить себя принести такую жертву. Рубить сук, на котором сидел.
В сердцах Гарри пнул стол из ореха. Враги встали на пути тщательно разработанных планов, и все гораздо хуже, чем простая досада. Ван Дорну требовалась определенная симметрия и нетронутое «Правило Семерки». Они нарушили его, а для «Правила Пятерки» не складывалось надлежащего круга.
Осталось только четыре дня до девятнадцатого апреля, начала конца. Четыре дня до двух в равной степени имеющих силу обстоятельств, чтобы повергнуть финансовый мир в крах. По крайней мере, его враги в трудном положении. Они смогли обнаружить две цели, но понятия не имеют о смертельном штамме птичьего гриппа, готового поразить Китай, или об алмазных копях в Южной Африке, или же о мемориальной усыпальнице в Освенциме, которая разлетится на кусочки в самый наплыв толпы посетителей.
Возможно, он сам все усложнил. «Правило Семерки» было простым и работало с востока на запад. Оно началось бы с массовой эпидемии гриппа, плотины в Индии, дальше алмазные копи в Южной Африке, нефтяные промыслы в Саудовской Аравии. Потом идет концлагерь в Польше, здание парламента в Лондоне, и кончается все штурмом по трем направлениям в Америке с ударами по Уэйко в Техасе, Оклахоме–сити и Литлтону в Колорадо, где когда–то произошло массовое убийство в школе «Коломбайн». В самые благоприятные дни, девятнадцатого и двадцатого апреля, предназначенные для разрушения, террора и жатвы того, что посеял.
Питер Йенсен казался идеальным помощником, который появился на свет в день рождения Гитлера. Это казалось знаком, будь он здесь, знаком, что все пройдет без сучка без задоринки, пока Гарри не даст ход финальным событиям.
Враги сделали из него дурака, а он не любил быть дураком.
Эта лживая сволочь мертва, его не достать, и Гарри аж трясся от разочарования. Ему придется расправиться с Женевьевой Спенсер. Он выльет на нее свой гнев, а потом Джек–Дерьмаши со своей обычной эффективностью подчистит грязь.
Но каким–то образом уже одна эта мысль немного успокоила Гарри. Он налил себе бурбон, заметив, что трясется рука. Но тут ярость еще раз взяла над Ван Дорном верх, и он швырнул бокал в панель темного дуба.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
