Еще через день Быстрая Молния ел мясо, сохранившее запах человеческих рук, и в течение следующих трех дней мясо Пайсью, рыси, справедливо распределялось между людьми и зверями. На седьмой день Быстрая Молния и Светлячок переплыли на берег; мужчина и женщина смотрели, как они уплывают, и Гастон прошептал, что завтра они тоже уйдут, а в черных глазах женщины появился подозрительный блеск — и слезы.
Глава 8. Тревоги и судьбы зверей
I
Трезор был однолюб по отношению к своему хозяину, а хозяин Трезора — однолюб по отношению к своей собаке; это следует понимать так, что Трезор никогда не знал другого хозяина, а его хозяин волею случая не имел другой собаки. Гастон Руже был его хозяином, Жанна с ее длинными, черными как вороново крыло волосами была его хозяйкой, а малютка Жаннет в счастливое и радостное четвертое лето ее жизни была его божеством, к чьим маленьким ножкам он склонялся в благоговейном обожании. После великого весеннего паводка, разрушившего жилище Гастона, когда тот едва спасся вместе со своими милыми Жаннетами, неунывающий француз срубил новую бревенчатую хижину в дикой лесной глуши к востоку от Большого Невольничьего озера. Но одновременно с радостью новоселья наступило время печали, ибо обитатели хижины не сомневались в том, что Трезор погиб во время наводнения, поскольку они не смогли взять его с собой в каноэ при поспешном бегстве из разваливающегося дома. Но Трезор не отдал так легко Богу душу, и в один прекрасный день, едва новая хижина была маломальски построена, он издалека услышал звон топора своего хозяина и явился к нему, голодный и довольный.
Трезор был великаном. Кровь, которая текла в его жилах, принадлежала в основном мастиффам. Пять лет тому назад, ранней зимой, Гастон и Жанна покинули зачумленный край и отправились дальше на север в поисках новых земель обетованных; все их пожитки тащил запряженный в сани Трезор. В черные и светлые дни, когда надежды расцветали в сердцах Жанны и Гастона и когда увядали, могучий Трезор ни разу ни на мгновение не подводил их, но, как и подобает верному слуге, делал все, чтобы они наконец достигли цели своего путешествия на Скалистой реке. И здесь, в торжественную и радостную пору их первой весны, родилась маленькая Жаннет.
И по той причине, что Трезор был однолюбом, принадлежащим одному человеку, одной женщине и одному ребенку, он не был похож на остальных собак этого лесного края. Дикий и грубый мир не научил его жестокости. Он убивал — но не из-за страсти к убийству. И он не бегал с волками, не убегал в пору брачного сезона, что для Гастона Руже было сущим чудом. В такие дни глубокое, томительное одиночество тяготило пса, а душа его наполнялась тоской по подруге и по радостям супружеской жизни.
И Гастон, понимая его, гладил его голову и приговаривал на мягком и красочном английском языке, которым он пользовался, когда не говорил по-французски:
— Ты монреальский собака, Трезор, а Монреаль чертовски далекий отсюда! Ты мечтаешь о монреальской собака-жена, а он никогда не придет! Tonnere,[5] зачем ты не слушаешь волки? Он воет! Он зовет! Он просит тебя приходить, и делать свадьба, и иметь дети, — и я говорю тебе: Монреаль чертовски далекий, и ты лучше иди и приходи назад, как хороший собака! Иди. Я скажу тебе: до свидания, и приходи назад, Трезор. Все дикие собаки делают так. Когда вокруг нет собака, они делают свадьба на волк. Зачем ждать монреальский жена? Он никогда не придет этот дикий место. Мы слишком чертовски далеко!
После этого Гастон хлопал Трезора по спине, как он похлопал бы своего приятеля-мужчину, и снова уговаривал его идти к волкам, — улыбаясь во весь рот при мысли о том, что сказала бы черноволосая Жанна, если бы услыхала его чудовищные советы.
Но Трезор никуда не уходил. Он одиноко бродил долгими лунными ночами и, когда до него доносились голоса диких волков, останавливался и прислушивался, и в глубине его мощного горла рождались жалобные и печальные нотки. Но он ни разу не ответил на призыв. Для него волчий вой был голосом немыслимо чуждым. Он знал, что воет не собака. И он ждал, как ждал вот уже почти пять лет в этом далеком диком краю, где ближайшая хижина находилась в тридцати милях от жилища Гастона Руже. И собаки в этой хижине более походили на волков, так что их компания никак не привлекала Трезора.
— Ты слишком чертовски много при-ве-ред-ливый, — доверительно объяснял ему Гастон, используя для выразительности самое длинное слово из своего несовершенного английского лексикона. — Волк-сквау, она очень хорош, совсем как жена-собака. Ты большая хорошая собака, Трезор, но ты очень много большая дурак!
А потом этот двуличный Гастон Руже, скрывая преступное сочувствие к Трезору, говорил на другом языке милой Жанне, своей жене:
— Нет другого такого пса, как Трезор, ma cherie. Разве не здорово я выдрессировал его, коль скоро он даже во время брачного сезона не убегает от нас к волкам или, скажем, к этим тощим дворовым шавкам Ле Дюка, — там, за кедровым распадком?
После чего Жанна ласково сжимала в объятиях огромную голову Трезора и вспоминала о менее уединенных лесах далеко на юге, где было много соседей, друзей и знакомых. Потому что, даже будучи счастливой обладательницей своего Гастона и маленькой Жаннет, она временами тоже чувствовала себя одинокой.
Но однажды настала ночь, полная лунного и звездного света, когда сквозь разлитое вокруг глубокое безмолвие до Трезора донесся далекий и едва различимый звук, какого он ни разу не слыхал прежде во всей этой дикой глуши. Это не был крик рыси. Это не был пронзительный вопль гагары. Это не было мычание лося. Это не был вой волка или тявканье лисы.
Это было то, о чем он мечтал и чего так упорно ждал, — это был лай собаки!
Более чем в миле отсюда с гребня распадка Светлячок лаяла на лося, пробиравшегося сквозь рассеянное золотисто-желтое мерцание в долине внизу. Рядом с ней стоял Быстрая Молния, ее супруг. Несмотря на весь богатый опыт и приключения, которые пережила колли, шотландская овчарка, после того как покинула корабль, людей и других собак, чтобы стать «сквау» могучего предводителя огромных волчьих стай бескрайних северных равнин, она не отучилась лаять на других божьих тварей, населявших лесную глушь, когда не была голодна и когда знала, что в добывании пищи нет нужды. И для Быстрой Молнии, рожденного среди полярных волков, но ведущего свою родословную от Скагена, гигантского пса белого человека, жившего двадцать лет тому назад, лай овчарки представлялся редкой и чудесной музыкой. Музыка эта не переставала волновать его, ибо она уводила его сквозь долгие годы назад, к псарням далеких прародителей, назад, к неясным грезам и смутным мечтам — мечтам, которые становились все более и более реальными по мере того, как проходили недели и месяцы их жизни здесь, в самом сердце дикого лесного края. Потому что Быстрая Молния и Светлячок находились теперь за много сотен миль от пустынных и бесплодных арктических равнин, где был рожден этот громадный полуволк, полусобака, и местность, окружавшая их, представляла собой роскошное великолепие лесов, рек и озер, высоких склонов и широких долин в охотничьем раю между Большим Невольничьим озером и Скалистой рекой.
