На плоской, как стол, вершине распадка, освещенной огромной полной луной, сидели Светлячок и Быстрая Молния и глядели вниз, в долину, залитую морем мягкого золотистого света. Объекты внизу, видимые с гребня распадка, казались расплывчатыми и удаленными, потому что лучи звезд и луны, попав в чашу долины, создавали в ней нечто вроде светового тумана. Сквозь него прошел лось, огромный и Нелепый, и Светлячок лаяла на него до тех пор, пока каждый волосок ее золотисто-желтой шерсти не встал дыбом. А Быстрая Молния радостно слушал ее, радостно смотрел на нее, потому что для него Светлячок — его стройная и прекрасная подруга — была самым чудесным существом в мире. Он больше не был прежним убийцей, разбойником, демоном огромных волчьих стай, господином над себе подобными; он не рычал больше на ветер за то, что тот побеждает его в беге наперегонки, и не искал драки, чтобы утвердить свое господство. Он упал с больших высот, и счастье пришло к нему одновременно с этим падением. Там, где прежде он командовал, теперь он был подчиненным, — за исключением тех случаев, когда предстояло решать вопросы жизни и смерти. Подобно тому как огромный детина, грубиян, сотканный из мускулов, костей и могучих сухожилий, повинуется мановению пальчика беспомощной женщины, которую он обожает, так и Быстрая Молния очутился в рабстве у Светлячка. И Светлячок с лукавой проницательностью своего пола сознавала свою власть и пользовалась ею в мирные дни изобилия без ограничений. В эти дни Быстрая Молния должен был потакать всем ее разнообразным прихотям и желаниям. Если ей хотелось переплыть ручей, а Быстрая Молния считал это пустой затеей, они переплывали его. Если ей хотелось поспать, а Быстрая Молния считал необходимым поосмотреться вокруг, они спали. Если ей хотелось отправиться на восток, а Быстрая Молния считал, что идти следует на запад, они шли на восток. Впрочем, Быстрая Молния нисколько не противился этому приятному рабству. Он знал, что его день все равно наступит. Ибо когда голод вынуждал их заниматься охотой, Светлячок послушно бежала или рядом с ним, или позади него, внимательно следя за каждым его движением. И когда гремел гром и сверкала молния, чего она страшно боялась, она тесно прижималась к нему и старалась спрятать голову за его спиной. И когда она хотела спать, она ложилась рядом с ним, зная, что в его близости заключается ее безопасность. Но если опасность угрожала Быстрой Молнии, как в ту ночь, когда они победили Пайсью, гигантскую рысь, она забывала и о женственности, и о страхах и дралась за своего супруга, словно в нее вселился сам дьявол. Именно ее зубы помогли убить Пайсью много недель тому назад; а сегодня эти же молочно-белые зубки расцарапали плечо Быстрой Молнии только за то, что он завел ее в заросли кустарника, где древесный жук укусил ее в нос.
Нынче ночью крохотное плато на гребне распадка привлекло овчарку, и Быстрая Молния был вполне удовлетворен подобным выбором. Он мог бы пересечь это «плато» в дюжину прыжков. В сущности, «плато» представляло собой всего лишь маленькую площадку, не более пятисот или шестисот квадратных футов, поросшую густой и роскошной травой благодаря родничку, который пробивался в самом центре гребня. Они часто приходили к этому родничку, и здесь было очень приятно лежать после жаркого дня, когда прохладное дыхание ночи обвевало их, принося запахи и ароматы из расположенных под ними лесов. Но до этой ночи Светлячок ни разу не лаяла с вершины гребня, и никогда еще им не доводилось опускаться так далеко вниз по направлению к новой хижине Гастона Руже. Они ничего не знали об этой хижине. Они еще не почуяли запах дыма, не пересекли тропу человеческих следов, потому что, стараясь использовать каждый погожий летний день для завершения строительства, Гастон Руже не отходил далеко от дома. Их рай принадлежал им одним. Он был переполнен изобилием. Днем здесь светило солнце, а неизменные луна и звезды блестящей иллюминацией освещали небо ночью. И Светлячок, как и Быстрая Молния, была счастлива в этом мире, хотя в ее жилах не было ни капли дикой волчьей крови. Она полюбила охоту. Ей нравилось мчаться во весь дух рядом со своим рожденным среди дикой природы супругом. Она полюбила прохладные леса, глубокие мрачные болота, скрытые в чаще озера и вьющиеся реки со всеми их тайнами, приключениями и бесконечными сюрпризами и неожиданностями. И сегодня, после того как Айяпао, лось, уже ушел, Светлячок продолжала лаять на Луну просто от переполнявшей ее трепетной радости жизни; и поскольку она была его супругой, а мир был прекрасен, сердце в груди Быстрой Молнии билось восторженно и возбужденно.
Вот к этому возносящемуся к луне голосу «монреальской собаки» — собаки из южных стран, собаки, знакомой с цивилизацией больших городов, — и направился Трезор, гигантский мастифф. Брачный сезон был еще далеко, но это не имело значения для Трезора, охваченного бурной страстью, кипевшей у него в крови. Он слишком долго ждал и мечтал и поэтому готов был и зимой и летом ответить на призыв, принесенный ему ветром. Он продирался сквозь густую чащу. Он проложил Дорогу через почти непроходимый участок болота только для того, чтобы сократить путь. Если бы хозяин или хозяйка окликнули его, Трезор бы их даже не услышал или, услышав, был бы совершенно глух к их приказаниям. И, будь расстояние между ним и Светлячком не одна миля, а пятьдесят, он все равно направился бы к ней, если бы только расслышал ее голос. Наконец он подошел к подножию большого склона и остановился. Тщетно прислушиваясь, он с трудом подавлял в себе желание завыть. Но Светлячок больше не лаяла на залитую лунным светом долину, и Трезор стал медленно карабкаться вверх по склону, принюхиваясь к ветру, стараясь обонянием обнаружить то, чего не мог больше слышать. Дорога, которую он выбрал, была тропой Кэка, жирного и толстого дикобраза, ежедневно дважды поднимавшегося на гребень, чтобы напиться из родничка, орошавшего крохотный зеленый лужок на вершине склона.
Первой обнаружила приближение Трезора Светлячок. Она подошла к дальнему краю маленькой площадки, где кончалась тропа дикобраза, оставив Быструю Молнию лежать, вытянувшись, рядом с обрывистым краем «плато», возвышавшимся над распадком. Ветер дул в сторону от Светлячка, но за фут до края площадки он завихрялся в противоположном направлении, и в этом отраженном потоке воздуха возник запах Трезора; Быстрая Молния не мог его ощутить, зато он целиком заполнил ноздри его подруги. И в эту захватывающую минуту она тоже почуяла разницу. Это не был запах волка. Это не был запах полудиких, разящих рыбой собак, которых она терпеть не могла на борту китобойного судна — там, среди застывших волн ледяного моря. Это был запах тела ее отца, ее матери, запах маленьких братьев и сестричек, с которыми она играла и резвилась в те далекие, давно исчезнувшие из ее памяти дни. Запах этот заставил ее задрожать, как если бы мертвый хозяин, лежавший под пирамидой из камней далеко на севере, поднимался сейчас по склону сквозь лунный туман. Она не приблизилась, чтобы встретить его, но и не отступила, а притаилась, лежа на животе, и стала ждать. И Быстрая Молния, лениво глядя сверху на сонную долину, не заметил, что произошло потом. Трезор, весь дрожа от возбужденного напряжения, появился в десяти шагах от Светлячка. Он увидел ее, и все прочее перестало для него существовать. Глаза его сверкали при свете звезд, и Светлячок, — словно давая ему знать, где она находится, — снова поднялась на ноги и снова замерла, ожидая. Трезор медленно приближался. Они не издавали ни звука, но глаза их напоминали пылающие звезды, и если бы Гастон мог увидеть их, он бы воскликнул: «Черт бери, они оба — монреальская собака!“
