Виктория недоверчиво посмотрела на подругу.
– Но, конечно, все, кто коротко знаком с ним, не боятся его?
– Да, это так. Роберт очень любит его и смеется, когда я говорю, что в лорде Филдинге есть что-то зловещее. Однако я как-то услышала, что мать Роберта характеризовала друзьям лорда Филдинга как порочного человека, который использует женщин, а потом бросает их.
– Этого не может быть. Ты сама сказала, что женщины за ним охотятся…
– Фактически во всей Англии ни за кем не охотятся больше, чем за ним.
– Ну вот видишь! Если бы его считали таким опасным, как ты говоришь, то ни одна молодая леди и ни одна мамаша ни за что не стала бы думать о нем как о подходящем женихе.
Кэролайн бестактно фыркнула:
– Ради герцогства и огромного богатства всегда найдутся желающие выйти даже за Синюю бороду!
Когда Виктория на это лишь усмехнулась, Кэролайн смутилась.
– Виктория, не кажется ли он тебе странным и мрачным?
Виктория погрузилась в размышления на этот счет, а кучер тем временем развернул экипаж обратно к дому Джейсона. Она вспомнила недовольство лорда Филдинга, когда только появилась в Уэйкфилде, и его страшный гнев, когда он застал ее ныряющей под мостом в реке. И еще: как легко он обжулил ее в карточной игре, успокаивал в тот вечер, когда она плакала, и хохотал, глядя на ее попытки подоить корову. Она не забыла также и то, как он прижал ее к себе и целовал долго и нежно, но это воспоминание она постаралась немедля выбросить из головы.
– Лорд Филдинг раздражителен, – медленно начала она, – но я заметила, что он незлопамятен и готов забыть прошлые обиды. В этом отношении я похожа на него, хотя, конечно, не выхожу так быстро из себя, как он. И потом, ведь он не, вызвал меня на дуэль, когда я угрожала застрелить его, – добавила она с юмором, – так что не могу поверить, что он так уж жаждет дуэлей. Если бы ты спросила мое мнение о нем, – заключила она, – то я, вероятно, сказала бы, что он исключительно щедрый человек, возможно, даже мягкий…
– Да ты шутишь!
Виктория покачала головой, пытаясь объяснить свою мысль:
– Я смотрю на него не так, как ты. Я пытаюсь смотреть на людей так, как учил меня отец.
– Неужели он учил тебя закрывать глаза на их недостатки?
– Отнюдь. Но он был врачом и искал причинную связь» а не симптомы. Поэтому когда я вижу в человеке что-то необычное, то задаюсь вопросом, почему он такой, и всегда обнаруживается причина. Например, замечала ли ты, что когда люди плохо себя чувствуют, то становятся раздражительными?
Кэролайн тут же согласилась:
– Мои братья злились как черти, когда чувствовали хоть малейшее недомогание.
– Вот именно: ведь твои братья не скверные люди, но, когда им плохо, они теряют самообладание.
– Так ты, значит, считаешь, что лорд Филдинг болен?
– Думаю, он не очень-то счастлив, а это то же самое, что чувствовать себя плохо. Кроме того, отец учил меня придавать большее значение тому, что люди делают, нежели тому, что они говорят. Если характеризовать лорда с этой точки зрения, то он очень по-доброму ко мне относится. Он дал мне приют и накупил столько прекрасной одежды, сколько я не смогла бы переносить за всю жизнь, и даже позволил мне взять в дом Волка.
– Должно быть, ты отличаешься каким-то высшим пониманием людей, – тихо промолвила Кэролайн.
– Да нет же, – задумчиво возразила девушка. – Я теряю самообладание и обижаюсь так же легко, как все. И лишь потом я вспоминаю, что следует постараться понять, почему человек отнесся ко мне так или эдак.
– И ты не боишься лорда Филдинга даже тогда, когда он рассержен?
– Немного, – призналась Виктория. – Но я не видела его со дня приезда в Лондон, так что, возможно, храбрюсь только потому, что мы не рядом.
– Нет, вы совсем рядом, – заметила Кэролайн, многозначительно кивнув головой на элегантную, покрытую черным лаком карету с золоченым гербом на дверце, ожидавшую у дома номер шесть на Аппер-Брук-стрит. – На этой черной карете – герб лорда Филдинга, – пояснила она Виктории. – А вторая карета, позади нее, – наша. Это означает, что муж рано закончил свои дела и сам решил забрать меня.
Сердце у Виктории почему-то екнуло; видимо, от чувства вины за то, что решилась обсуждать с подругой характер Джейсона.
Оба джентльмена находились в гостиной, где вежливо слушали мисс Флосси, которая произносила длинный, бессвязный монолог об успехах Виктории, достигнутых за последние две недели, иногда прерываемый экзальтированными ремарками о ее собственном дебюте в обществе почти за пятьдесят лет до того. Виктории было достаточно одного взгляда на напряженное лицо Джейсона, чтобы понять, что он уже готов задушить многословную и восторженную матрону.
– Виктория! – воскликнула мисс Флосси, просияв и захлопав в ладоши. – Наконец-то! А я как раз говорила джентльменам о вашем музыкальном таланте, и они больше всего на свете жаждут послушать вашу игру на фортепьяно.
Не замечая скептического выражения лица Джейсона по поводу того, чего он «жаждет больше всего на свете», мисс Флосси бодро повела Викторию к пианино и настояла, чтобы она немедленно сыграла что-нибудь.
Виктория, вынужденная сесть за инструмент, жалобно взглянула на Джейсона, сосредоточенно снимавшего ворсинку с брюк. У него был настолько скучающий вид, что ему оставалось только зевнуть. В то же время он выглядел невероятно красивым. Ее охватила нервная дрожь, которая еще больше усилилась, когда на его губах появилась ленивая, насмешливая ухмылка.
– Я еще не встречал ни одной женщины, которая умела бы плавать, стрелять, укрощать диких зверей да к тому же играть на фортепьяно. Послушаем, как это у вас получается.
По его тону Виктория поняла: он уверен, что она играет скверно, и подумала, как бы избежать выступления.
– Мистер Вильхайм давал нам с Дороти уроки, когда отец вылечил его от легочного заболевания, но Дороти играет значительно лучше меня. Кроме того, я так давно не играла, – поспешно сказала она. – Бетховена я исполняю просто посредственно и…
Ее смутная надежда на то, что ей разрешат не позориться, рухнула, когда Джейсон вызывающе поднял бровь и многозначительно кивнул в сторону инструмента.
Виктория вздохнула и сдалась.
– Возможно, вы хотите послушать что-то конкретное?
– Бетховена, – сухо сказал он.
Виктория бросила на него последний удрученный взгляд, отчего он еще шире усмехнулся. Тогда она опустила голову и приготовилась исполнить его просьбу. Для начала она пробежалась по клавишам, затем ее пальцы застыли. Когда они вновь коснулись инструмента, комната наполнилась звуками бетховенской Сонаты фа минор, вырвавшимися со всей мощью и силой.
