спортзал и поднялся наверх, где Татум работала над школьными заданиями за обеденным столом.
Мои зубы стиснулись от звука сверления, и мне пришлось заставить себя не реагировать на непрекращающийся шум и напомнить себе, зачем это было необходимо. Монро, Блейк и Киан были снаружи, ведя себя как кучка деревенщин, когда они вешали решетки на все окна в Храме, чтобы убедиться, что ни у кого не будет шанса снова проникнуть через них. Поскольку так называемый Ниндзя Правосудия вломился в комнату Блейка, чтобы украсть его трофеи, мы решили, что единственный надежный способ защитить наш дом от огня требует этой эстетической жертвы.
Потребовалась гребаная неделя, чтобы достать эти решетки, что, на мой взгляд, было чертовски близко к неприемлемому, но с появлением новостей о предполагаемом самоубийстве отца Татум последняя неделя все равно пошла насмарку. Так что я собирался смириться с этим и попытаться игнорировать непрекращающийся шум от того, что они втроем играют роль разнорабочих, в надежде, что после этого уик-энда мы сможем вернуться к нашей обычной рутине и мир снова наладится. Мне было невыносимо смотреть на то, как они используют инструменты и занимаются физическим трудом, поэтому я просто пытался притвориться, что этого не происходит. И это должно было быть сделано. Мы ни за что не могли оставить это место таким небезопасным, особенно теперь, когда какой-то гребаный маленький выскочка решил нацелить атаки в нашу сторону.
У меня уже было более чем достаточно планов относительно того, как я собираюсь разобраться с Ниндзя Правосудия, как только доберусь до него, и ему лучше поверить, что его жизнь не будет стоить того, чтобы жить, когда я это сделаю.
Я бесшумно пересек комнату, встав прямо за спиной Татум, пока она работала, и осторожно наклонился, пока мои губы не оказались прямо у ее уха.
— Я знаю, что ты сделала, — прорычал я, и у нее вырвался крик тревоги, когда она вскочила, опрокинув стакан с водой, и обернулась, чтобы свирепо посмотреть на меня.
— Сэйнт! Какого хрена ты подкрадываешься ко мне, как гребаное привидение?
Я наклонился вперед и развернул ее лицом к столу, прежде чем заставить наклониться над ним так, чтобы ее грудь вдавилась в лужу, которую она создала. Мои ребра вспыхнули от боли при этом движении, но я стиснул зубы, превозмогая агонию, в пользу решения этой проблемы.
— Это за то, что устроила беспорядок, Татум, — объяснил я, обнимая ее за талию здоровой рукой и возясь с ширинкой на ее джинсах.
Прежде чем я успел прийти в себя от борьбы с этим, ее руки скользнули поверх моих, и она быстро расстегнула их, прежде чем скользнуть вниз по бедрам, так что передо мной предстала ее задница в шелковых голубых трусиках, которые я выбрал для нее этим утром.
— Хорошая девочка, — выдохнул я, когда от этого акта подчинения что-то в моей груди расслабилось, и я провел ладонью по изгибу ее задницы.
Мой член был твердым, как скала, и не в первый раз я поймал себя на том, что представляю, каково было бы зайти дальше в своей одержимости этой девушкой, чем я уже вкусил. Не то чтобы я хотел. В отличие от Блейка и Киана, я на самом деле уважал гребаные правила, которые она установила для нас. Но иногда я был почти уверен, что ей все равно хотелось бы, чтобы я их нарушил ради нее.
Моя рука шлепнула ее по заднице, и острая боль пронзила мои ребра, но вырвавшийся у нее стон того стоил. Я понимал, что это не было для нее таким уж большим наказанием, учитывая то, как она приподнимала свою задницу и ободряюще стонала, но мне было все равно. Для меня не имело значения, нравилось ли ей это, потому что смысл был в том, что я контролировал ее. Я был тем, кто доставлял ей это удовольствие или отказывал ей в нем, и она отдавала мне власть над своим телом для этой цели. Наверное, для нас двоих это было хреновое занятие, но мне было все равно. По какой-то причине мы оба нуждались в этом, и я был недостаточно силен, чтобы даже попытаться остановить этот сдвиг в динамике между нами.
Я шлепнул ее еще четыре раза, пот выступил у меня на лбу, когда боль в ребрах усилилась до ожога от усилия, и, наконец, отшатнулся от нее, вцепившись в спинку стула, на котором она сидела, пока я не улучил момент, чтобы агония прошла.
— Сэйнт, — выдохнула Татум, выпрямляясь, натягивая джинсы обратно, и обнаружила, что я там, вероятно, выгляжу как разогретая смерть. — Тебе не следовало этого делать, если ты недостаточно силен, чтобы…
— Я более чем достаточно силен, чтобы отшлепать тебя, Татум, не говори мне, что это не так, или я буду вынужден доказывать это снова, — прошипел я сквозь стиснутые зубы. Я бы не признался, что причина, по которой я говорил так тихо, заключалась в том, что более глубокий вдох вызвал бы появление световых пятен перед моим взором из-за боли.
— Тебе нужно успокоиться, — настаивала она, протягивая руку, чтобы обхватить мою щеку ладонью, и хотя я никогда бы в этом не признался, мне это понравилось. Мне нравилось, что ее безраздельное внимание было приковано ко мне. Это было единственное в этом невыносимом выздоровлении, что делало его терпимым. — Уже почти два, тебе нужно принять таблетки.
— Их нужно принять в два, а не почти в два, и я все еще не закончил тебя наказывать, — сказал я тихим голосом, даже когда позволил ей тащить меня к лестнице, которая вела в мою комнату.
Шагнув на нижнюю ступеньку, Татум застыла неподвижно, и благодаря увеличению ее роста она оказалась почти на одном уровне со мной. Это минутное изменение в соотношении сил между нами заставило меня еще сильнее захотеть наказать ее. Я хотел, чтобы она стояла на коленях у моих ног, а не смотрела мне в глаза.
— За что еще ты хочешь меня наказать? — выдохнула она, ее глаза мерцали смесью страха и того, что, я мог бы поклясться, было возбуждением.
Я придвинулся к ней ближе, так близко, что наши губы почти соприкасались, и меня окутал сладкий аромат ее кожи. Едва дыхание разделило нас, и мой предательский разум вспомнил о ее правилах, которые все еще висели на холодильнике, хотя, казалось, я был единственным, кто принимал их всерьез в эти дни. Но я знал их наизусть. И я знал, что она избавилась от правила, которое мешало
