Читаем без скачивания Крылья империи - Владислав Кузнецов

— Польский король Август — позавчера скончался!

Царь Иван погрустнел лицом и перекрестился. Царь Петр вскочил, грохнув спинкой стула о паркет.

— Вот и окончилась твоя опала, Михель, — сказал он Баглиру, — Собирайся. Поедешь полномочным министром в Польшу.

Так в те времена называли послов.

Только вот не поехал, а полетел. По земле к Варшаве вслед карете торопился целый поезд с разнообразным припасом — а вот самого посла в карете не было.

Предыдущий посол, Кейзерлинг, замены ждал давно. Свой срок в беспокойной Варшаве он выслужил, и теперь, в конце долгой карьеры, как он надеялся, его ждал приятнейший и почетнейший для дипломата пост посла при французском дворе. Намеки на такую возможность стали проскакивать совсем недавно — а вот теперь и сообщение о прибывающем преемнике. Неужели?

Кейзерлинг не был в русской столице уже давно. По Германии тоже не езживал. А значит, князя Тембенчинского не видал. Больше того — и слухов не доходило. А все потому, что посол газет не читал, ограничиваясь информацией служебных сообщений. Ну, князь и князь. Кажется, проходная пешка, выломившаяся в ферзи. За полгода — из безвестности к общеевропейской славе. Хорошо показал себя в датскую войну.

Поэтому образ преемника рисовался в воображении Кейзерлинга по аналогии с другими царскими фаворитами. Гудовича и Мельгунова, сновавшими через Польшу туда и обратно с дипломатическими миссиями, он видал. И собирался передать дела молодому еще человеку на середине четвертого десятка, с небольшим брюшком, с умными ранними залысинами, добродушному и наглому одновременно.

Баглир явился к дверям русского посольства один, вдоволь нагулявшись по варшавским улицам. От прогулки, кроме эстетического удовольствия, он получил неплохое представление о возможном театре борьбы — в первую очередь политической. И, если придется, военной. Город он осматривал, будучи скрыт под той самой стильной маской. Когда же ему надоело бродить без цели, а, главное, когда вызванный перелетом голод стал совершенно нестерпимым, он стал спрашивать у прохожих на своем лающем немецком языке, где можно найти русское посольство. И после изрядного анабазиса обнаружил нужный дом.

Тут он снял маску, и секретарь посольства, который газеты читывал, немедленно его узнал. Заглянул для проформы в бумаги и проводил к Кейзерлингу. Если бы к тому пришла сменщицей известная старуха с косой, посол был бы потрясен меньше. По крайней мере, эта гостья пришла бы не слишком рано.

Почему старик не помер на месте, неизвестно. Сперва схватился за сердце, потом за пузырек с нашатырем.

— Я-то думал, меня уже все знают, — виновато потупившись, сказал Баглир, — но теперь понимаю — славы пока пожал недостаточно. Хотя с меня уже и лубки печатают. И, что радует, ни одна сволочь в антихристы пока не записала! Может быть, потому, что в церковь хожу исправно. Хотя и вижу — все у меня впереди. А бумаги мои вот…

Кейзерлинг дрожащими руками раздергал аккуратный свиток.

— Я не вижу своего отзыва, — недоуменно сообщил он.

— Это оттого, что его там и нет, — объяснил Баглир, — я прислан не на смену, а в помощь. Дипломатического опыта у меня никакого, но если возникнет необходимость стучать кулаком по столу и показывать зубы — я к вашим услугам.

Кейзерлинг улыбнулся. Этого, собственно, Баглиру и надо было. Почему-то людям, отошедшим от первого испуга, его внешность казалась располагающей. Некоторые дамы находили ее очаровательной. Как у человека вызывают непременно положительные чувства почти все куньи и их дальняя родня — тюлени, киты и дельфины. С другой стороны, люди снова казались ему довольно симпатичными существами. И посол в Варшаве не был редким исключением.

— Мне кажется, с вами можно варить кашу, князь, — сказал этот достойный представитель своего вида.

— Не столько варить, сколько заваривать, — уточнил Баглир, — а это теперь неизбежно. Не могли бы вы мне обрисовать положение в стране и в городе, охарактеризовать людей, влияние которых существенно.

Кейзерлинг поморщился.

— Влияние тут есть у любого депутата на сейме. Заявит свое liberum veto, и все решения сессии побоку. Все прочие делятся не столько на партии, сколько на фамилии. А у тех есть как минутная политика, так и давняя вражда. Сторону России сейчас держат Чарторыйские, род очень богатый, а значит, и сильный. На деле же просто хотят провести своего в короли. Так что вернее будет сказать, что это мы держим за князя Адама. Обсуждали и Станислава Понятовского, он помоложе и позволил бы роду дольше пробыть наверху — да вот только он до сих пор дуется на Россию. Известно, бывший любовник императрицы Екатерины. Князь же Адам хотя бы человек приличный: твердый, проницательный, уважаемый равно друзьями и врагами. Прочие роды побогаче, кого нелегко купить, сбились вокруг молодого саксонского курфюрста. А намекни мы, скажем, гетману Браницкому, что хотели бы видеть королем его — живо отстал бы он от саксонской партии и стал бы за нас. Тогда Чарторыйские подались бы к саксонцам. А на словах, конечно, все почти как в Англии — партия реформ, партия охранителей старины. И еще — голосование ничего не решит все из-за того же veto, так что победит та партия, которая выгонит из страны всех соперников. Франция и Австрия, хоть и поддерживают Саксонию, но не в той форме, чтобы воевать. Потому ограничатся мелкими гадостями. Так что, князь, вы рано приехали. Надо было — к самым выборам, и сразу с солдатами.

— А диссиденты?

Вот тут посол крепко скривился. Да было отчего.

Само слово «диссидент», позже ставшее обозначать просто инакомыслящего, в те времена обозначало человека иной конфессии. Применительно к Польше — некатолика. Это были или православные — таких было побольше, на Украине и в Литве, или протестанты — таких было поменьше, в Померании. Католики почти равно угнетали и тех, и других, время от времени допуская перекосы — во время войн со Швецией доставалось протестантам, во время войн с Россией — православным. Неудивительно, что православные с надеждой смотрели на Россию, а протестанты — на Пруссию и Швецию. Но по прошествии времени Польша ослабла из-за внутренних беспорядков. А ее старые враги вдруг перестали грызться между собой, уладили свои внутренние дела — и полезли в чужие.

И начались гневные окрики. «А ну, перестаньте перекрещивать крестьян в унию и отдавать на откуп наши церкви!» — требовала Россия. «Перестаньте брать с наших единоверцев дополнительный налог!» — требовала Пруссия.

Старому королю еще позволили дожить спокойно. Для нового же условием избрания становились два условия: обеспечить права диссидентов и обеспечить права католиков. Первого требовали соседи, приводя доводы в сотни тысяч штыков и сабель. Второго требовали свои. При этом настрадавшиеся диссиденты считали своим правом открыто служить державам-заступницам, а католики — утеснять диссидентов.

Выйти из такого положения мог бы только человек отчаянно храбрый, обладающий сильной армией. Достаточно сильной для того, чтобы отпугнуть чужих и припугнуть своих. Вот только армии польским королям по статутам не полагалось. Была небольшая гвардия, содержавшаяся на доход от королевских имений — и только. Последнее время Саксония подкармливала за свой счет несколько полков поверх того. Но королю-поляку на эту роскошь денег взять было неоткуда. Только из собственного кармана.

А на собственный карман знатного Пяста уже давило свое удельное войско. При каждом магнате кормились клиенты — безземельная шляхта, помимо сабли и шапки, иных достояний и не имеющая. Радзивиллы, Сапеги, Браницкие и те же Чарторыйские могли в любой момент посадить на коней не один десяток тысяч шляхтичей. Вот только качество этого ополчения оставляло желать лучшего. Нет, рубаки это были отменные и бойцы отчаянные. Но беспорядочная толпа самых отборных рубак никогда не одолеет нормального регулярного войска. Вот и получалось, что воевать поляки могли только сами с собой. А исход усобной борьбы решит один батальон регулярной армии. Например, русской.

Вот и кланялись — одна партия России, другая — Саксонии. Да вот только русский заединщик Фридрих приставил Саксонии к загривку одну свою дивизию — и та уже не смеет ни двинуться, ни пискнуть. А Австрия и Франция ему только что проиграли. И никак не желают получить еще по стольку тумаков.

— Диссиденты — это безнадежно, — сказал наконец Кейзерлинг, — Если, конечно, вам не угодно говорить обтекаемо. В Петербург, я, например, отписал, что почти все диссиденты — народ худородный, а то и вовсе подлый — но там подлый народ теперь называют простым. И требуют действия. А какое действие тут вообще возможно предпринять? Да, я говорил с Чарторыйским. Он хочет убрать это самое дурацкое вето, и уверяет, что таким образом заботится и о иноверцах. На деле замена принципа единогласия принципом большинства это большинство несомненно усилит. Пока одинокий депутат-диссидент может угрозой срыва сейма отклонить какую-нибудь пакость — а вот две трети или даже три четверти голосов католики в Польше наберут легко! И так будет не только в Варшаве, но и на каждом мелком соймике. Тогда остается действовать только королевским указом — а князь Адам не дурак, и править страной, где больше половины населения его ненавидят, не захочет. Все, что я из него выжал, это обещание провести опыт: предложить сейму вопрос о диссидентах. И, если он будет сорван одиноким вето — помочь штыками ввести единогласие. Только будет не вето, а гневная буря.