— Не бойтесь меня, Эдита, я ведь не враг вам. Знаете вы меня?
— Да, конечно, я знаю вас, — ответила Эдита, причем отвращение к этому человеку чувствовалось в ее голосе. — Я вас отлично знаю. Вы — Ричард Бракслей, который обокрал меня, сироту, преследовал меня, вы тот, чья рука, которая теперь крепко держит меня, обагрена кровью моего несчастного брата… О, злодей! Мало вам моего несчастья, в которое вы ввели несчастных сирот?!
— Эдита, вы ошибаетесь! — ответил Бракслей с улыбкой. — Верно, я Ричард Бракслей, но вам я не враг и не преследователь ваш, а верный и честный, хотя немного упрямый и грубый, друг. Выслушайте меня спокойно, и, я убежден, тогда вы будете по-другому думать обо мне.
Пока Эдита слушала обманщика, он старался убедить ее, что она пленница свирепых и беспощадных дикарей, и описывал ей все те ужасы, которые угрожали ей в плену. Потом он объяснил ей, что только он может освободить ее из плена, и что он ни минуты не будет медлить, чтобы освободить ее, если она только решится стать его супругой.
Таким образом бессовестный лжец старался присвоить себе законным путем владения покойного брата и не сомневался, что Эдита, перед страхом смерти, с готовностью согласится на его предложение.
Но неожиданно он натолкнулся на упорное сопротивление.
— Нет, — сказала Эдита, — прежде чем стать вашей женой, женой решительно недостойного человека, я лучше умру! Убейте же и меня, как вы убили моего брата.
— Я никого не убивал, — ответил Бракслей дерзко. — Ваш брат жив и так же здоров, как я и вы.
— Вы лжете, лжете! — воскликнула Эдита. — Я сама, своими собственными глазами видела, как он истекал кровью.
— Да, из раны, которая ничуть не была смертельной, — сказал Бракслей. — Его жизнь в безопасности и его освобождение, — потому что я не отрицаю, что он в плену, — зависят только от вашего решения. Отдайте мне вашу руку, и в ту же минуту он будет свободен как птица в воздухе!
— Нет, никогда, никогда! — вскричала Эдита, в отчаянии ломая руки. — Даже за эту цену я не хочу связать свою судьбу с таким предателем, как вы!
— Ну так погибай же и стань рабыней свирепого и грязного дикаря, — вскричал Бракслей яростно, увидев, что все его алчные планы рушатся. — Я не двину рукой для вашего освобождения!
— О Боже, помоги мне ты! — взмолилась Эдита и обратила кверху полные слез глаза.
— Напрасно вы призываете небо, — сказал Бракслей со злорадным смехом. — Здесь никто не поможет, кроме меня!
Но едва он произнес эти слова, как его вдруг схватили сзади две сильные, словно железные руки, и в одно мгновение он очутился на земле… Чье-то колено уперлось ему в грудь, руки схватили за горло, и нож, сверкая при свете огня, готов был вонзиться ему в глаз.
Это неожиданное нападение было произведено с удивительной и непреодолимой силой. Бракслей лежал, задыхаясь, на земле, и страх совершенно лишил его всякого мужества, так что он не делал ни малейшей попытки к сопротивлению. Нападавший уронил нож, вытащил длинную веревку, сплетенную из кожаных полос, и связал поверженного с такой быстротой и ловкостью, что можно было только этому удивляться. Сначала он связал ему руки и ноги, потом заткнул ему рот платком и тут же вырвал у него из бокового кармана завещание и быстро спрятал его к себе в карман. Затем неизвестный оттащил его в угол, закидал кожами, пока его не стало видно совсем, и оставил там одного. Все случилось так быстро, что Бракслей едва успел взглянуть в лицо своего врага, в котором, к своему удивлению, он узнал индейца. Теперь он лежал в углу, совершенно беспомощный, а кожи и шкуры давили на него своей непомерной тяжестью.
Между тем, Эдита сидела в ужасе, не менее пораженная внезапностью нападения, чем ее преследователь. Неизвестный подскочил теперь к ней и прошептал ей, предостерегая:
— Не бойся, не говори ни слова, встань и пойдем!
И, схватив ее на руки, чтобы ее унести, — потому что он заметил, что она слаба и не сможет идти сама, — он шептал ей на ухо:
— Не беспокойся, твои друзья близко и ты спасена!
Потом он замолчал и без малейшего шума выбрался из палатки. Ночь стала еще темней; огонь на площади уже более не освещал палатку Венонги, и буря, хотя и немного приутихла, но шумела еще настолько, что заглушала легкие шаги.
Пользуясь этими благоприятными обстоятельствами, Натан, которого читатель, должно быть, узнал в освободителе Эдиты, шел смело от хижины к хижине и не сомневался ни на минуту, что все закончится благополучно.
Но его подстерегала опасность, которую он не мог даже предположить. Едва он отошел от шатра, как вдруг недалеко от площади, по которой он шел со своей драгоценной ношей, поднялся страшный шум, топот, фырканье и ржание лошадей, как будто дюжина голодных медведей или волков вдруг забралась в загон и перепугала весь табун. Через некоторое время шум усилился, будто вырвавшиеся из загона лошади мчались прямо в деревню.
Натан мгновенно спрятался в кустах близ хижины, но заметив, что шум усиливается и приближается, а спавшие до того индейцы проснулись, он с быстротой молнии вскочил на ноги, набросил полотняный платок на Эдиту, которая все еще была без сил, и решился на новую попытку к бегству, пока темнота и всеобщее смятение благоприятствовали этому смелому решению.
И на самом деле, ему не следовало терять ни минуты. Сон диких был нарушен, опьянение проходило. На пронзительный крик, поднявшийся в одном месте, отвечали криком в других местах. Через несколько минут площадь огласилась диким ревом… Дикие голоса скрежетали: «Белолицые, длинноножи!» — они думали, что целый отряд храбрых кентуккийцев ночью проник в их деревню.
В это время Натан по краю площади спешил к реке, надеясь укрыться в густом кустарнике ольхи, у берега реки. И ему, действительно, удалась бы эта смелая попытка, если несчастье не подкарауливало его.
Когда он поднялся из-за куста, один дикарь, посмелее других, бросил тлевшую еще головню на кучу сухих листьев и сена, служившую постелью гостям. Вспыхнул огонь и, сразу осветив всю площадь, открыл причину всего переполоха.
Более дюжины лошадей мчались к центру деревни, а позади фыркал и метался еще больший табун, в страхе становясь на дыбы, как будто их преследовал отряд злых духов. Но вскоре индейцы с громким ликованием поняли, что дело не в злых духах, а весь этот шум — дело рук человека. Натан при первой яркой вспышке костра понял всю опасность своего положения и не надеялся уже скрыться незамеченным. Однако лошади, которые как бешеные скакали по площади, а также фигура белого человека, который напрасно противился буре, вихрем которой его увлекало, отвлекли внимание индейцев от квакера. Натан сейчас же сообразил, что при царившем всеобщем смятении он до сих пор оставался незамеченным и что на него едва ли обратят внимание…
