последний клочок достоинства, оставшийся у тебя.
— До этого мы предлагаем вам возможность примириться с Аллахом.
— Я примирюсь со своим собственным Богом, спасибо, — презрительно выплюнул Портер.
Мужчина улыбнулся. — Вы умрете в соответствии с учением Корана, — сказал он. — Это наш путь, и, если вы попытаетесь сопротивляться нам, вы только усугубите ситуацию. Вас выведут отсюда во двор, где вам будет позволено повернуться лицом к Мекке. Вам будет позволено встать на колени, и будете ли вы с завязанными глазами или без — решать вам. Лицо мужчины снова исказилось в пухлой улыбке. — Лезвие будет острым, но, конечно, вы сильный человек, с толстой шеей, и, как вы, я уверен, можете себе представить, даже самому искусному фехтовальщику трудно перерубить шею одним ударом. Я наблюдал за несколькими казнями, и голова почти всегда отрывается от шеи на третьем или четвертом ударе меча.
Портер чувствовал, как мышцы его рук напрягаются, пытаясь освободиться от веревок, привязывавших его к стулу: если бы была хоть малейшая возможность освободиться, он бы расплющил этого ублюдка градом ударов. Но в его веревках не было ни миллиметра свободного пространства.
Мужчина начал разворачивать листы бумаги, которые держал в руке.
— В священной книге сказано: „Когда человек умирает, те, кто пережил его, спрашивают, какое имущество он оставил. Ангел, склоняющийся над умирающим, спрашивает, какое доброе дело он совершил до него“. Он сделал паузу. — Вам следует прислушаться к этим словам.
Портер внутренне затаил дыхание и замолчал.
Мужчина скрестил руки и начал молиться, и в этот момент его голос из жалобного превратился в медленное, почтительное пение.
— Во имя Бога, Милостивого, Милосердного!
Слава Богу, Господу Вселенной,
Милосердному, Милосердному,
Владыке Судного дня!
Только Тебе мы поклоняемся, и только к Тебе обращаемся за помощью.
Направь нас на прямой путь,
Путь тех, кого Ты благоволил,
А не тех, кто навлек на себя Твой гнев,
И не тех, кто заблудился.
Портер почувствовал, как по спине пробежала холодная капелька пота. — Я не против смерти, — с горечью подумал он. — — Но я бы обошелся без этого чертового урока по религиоведению.
В конце молитвы мужчина ненадолго закрыл глаза, погрузившись в религиозное размышление, но теперь снова открыл их. — Я оставлю это тебе, — сказал он, протягивая несколько листов бумаги. — — Ты неверный, и, возможно, ты хочешь умереть неверным. Это твой выбор. Но мы святые люди, и мы хотим, чтобы у вас была возможность познать единого и истинного Бога, прежде чем вы перейдете из этого мира в следующий.
— Может быть, я бы вообще не хотел умирать, — прорычал Портер.
— Солдат всегда хочет умереть, — сказал мужчина.
Он положил листы бумаги на колени Портера. Портеру с трудом удалось сдержаться, чтобы не плюнуть на них. Вместо этого он просто бесстрастно посмотрел мужчине в глаза. — Не доставай ему удовольствия даже от малейшей победы над тобой, — сказал он себе. — Это будет еще одно сожаление, которое ты унесешь с собой в могилу.
Портер наблюдал, как дверь с грохотом захлопнулась, и слушал, как защелка встала на место. Хотя он был надежно привязан к стулу, и у него не было возможности освободиться, они не хотели рисковать его побегом. Портер чувствовал, как бешено колотится его сердце. Кровь бешено колотилась, и хотя камера была темной и сырой, пот не мог не стекать по его спине.
— Теперь не может быть никаких сомнений, — мрачно сказал он себе. — В течение часа я буду мертв.
Он боялся, и не стеснялся это признавать. Будучи солдатом, он знал, что может погибнуть, но это было в перестрелке, с оружием в руках, когда у него, по крайней мере, был бы шанс защитить себя. Здесь же всё было иначе: хладнокровная и преднамеренная смерть от рук кучки религиозных психопатов и гангстеров. Из всех возможных смертей, рассуждал Портер, быть убитым — худший вариант, по той простой причине, что какой-то ублюдок одерживает над тобой верх.
А ещё хуже умереть, не зная, кто тебя убивает и почему они так сильно тебя хотят убить?
Он вгляделся в темноту. Его руки всё ещё напрягались, пытаясь вырваться из верёвок, привязывавших его к стулу, но он понимал, что это бесполезно: борьба с верёвками была всего лишь инстинктивной отчаянной реакцией приговорённого, словно человек, случайно похороненный заживо, безнадёжно цепляющийся за крышку собственного гроба.
Асада здесь нет, говорил он себе. Или, по крайней мере, если он и был, то не собирался показываться. Если это всё было уловкой, чтобы заманить меня сюда на смерть, то, полагаю, он не собирается сейчас менять своего мнения. Но, может быть, это не уловка? Возможно, кто-то в Юридической фирме предал меня. Может быть, кто-то хочет смерти Кэти Дартмут, может быть, чтобы правительство пало? В конце концов, кто-то уже пытался убить меня в Лондоне. Кто знает, может, они попытаются сделать это снова здесь? И на этот раз, похоже, у них получится лучше.
Я могу поразмышлять над этой загадкой. Но пока этот ублюдок не решит рассказать мне в последние секунды перед тем, как меч вонзится мне в затылок, я никогда не узнаю ответа.
Портер попытался успокоиться. Он знал, что должен держать себя в руках, если хочет выйти отсюда и предстать перед казнью. Избежать унижения было единственным остатком контроля над оставшейся жизнью, и он был полон решимости не растрачивать его сейчас: насколько ему было известно, обезглавливание могли транслировать по телевидению или в интернете. Минуты шли, хотя без часов он не мог точно знать, сколько времени ему осталось. Полчаса, может быть? А может и меньше.
Какой, чёрт возьми, смысл в последнем часе? — с горечью спросил он себя. — Если они собирались убить меня, почему они просто не сделали это в машине прошлой ночью?
В этот момент сквозь узкую щель в окне раздался звук.
Выстрелы.
Портер замер. Он был в этом уверен.
Звук, который он только что услышал, был выстрелами.
Он попытался обернуться, но это было невозможно. Верёвки, привязывавшие его к стулу, хлестали его по земле. Всё, на что он мог полагаться, — это его уши. И они говорили ему, что на это место напали.
Тяжёлая атака.
С РПГ и пулеметами.
— Придвинься к стене, черт возьми!»
Портер резко выпрямился, веревки врезались ему в кожу. Это был английский голос, он мог поклясться. Он доносился по ветру и проникал
