он самый ущербный, недоделанный и одинокий среди роты таких же русских ребят. Правда, был один похуже, из соседнего взвода, но тот совсем больной. Мог дать рёву при всех в столовой или на построениях, будто первоклассник, поэтому мало кто опускался до придирок к нему. Но спал тот почему-то крепко. Саша вёл себя самостоятельно и по-мужски, на него и не нападали. Но война шла у него внутри: огромная, незаполненная дыра открылась перед ним впервые после смерти родителей, от ужасной пустоты которой он не мог отвести свой взгляд.
«Обратись к психологу, у вас же там есть», – повторяла Настя ему каждую неделю, плача вместе с ним. «Нет, засмеют», – повторял вслед Саша. Пока не начались слуховые галлюцинации. Тут же приехала Анна Петровна, пошли врачи, таблетки и беспокойные взгляды в части, и наконец его отправили домой за два месяца до дембеля. И только тогда он в ужасе осознал, что дожал себя до психической болезни.
«Как прочтёшь всю, так и выздоровеешь», – сказала ему Настя, положив на больничную койку новенькую, с красочной обложкой книгу «Сказки Андерсена», сама не ожидая, что через полтора месяца, когда дойдёт до последней страницы, его выпишут из психоневрологического диспансера. И нескончаемый годовой ад начнёт его отпускать…
Настя нехотя, еле-еле окончила все дела и легла спать. Проснувшись внезапно через три часа, в середине ночи, она поняла, что Саши до сих пор нет. Трубку он не брал, потом номер стал недоступен. Она позвонила Коле – тот сказал, что отправил Сашу на такси и скоро тот уже должен подъехать. «Брат называется! Как всегда, бросил!» Настя нервничала, постоянно заглядывала в окно: на весь двор горело только два фонаря, проезжали машины, светя фарами, но ни одна не останавливалась. Вдруг всё же одна подъехала к подъезду общежития, без шашечек, и вскоре тронулась. Выходил ли кто из неё – не было видно. Прошло уже минут десять, но ничьих шагов не раздавалось в коридоре. Значит, не он – только подумала Настя, как на мобильный позвонила комендант: «Настя? Твой пьяный тут на лестнице валяется. Давай забирай его мигом, иначе выселю обоих».
Пока спускалась, оглядывалась вокруг – вдруг знакомые? У будки коменданта стояла скамейка, на которой и лежал Саша, скрюченный, со сложенными под головой руками. Настя позвала его, подошла ближе, чуть тише снова назвала по имени, подсела рядом, затеребила по плечу. Саша в ответ замычал.
Вдруг она почувствовала, что сзади кто-то смотрит на неё. Обернулась и покраснела, увидев однокурсника Диму.
– Помочь? – спросил он, не скрывая презрения.
– Нет, спасибо, всё нормально, – ответила Настя, пряча от него взгляд.
Дима вздохнул, тут же наклонился к Саше, обвил его руку вокруг своей шеи и повел наверх по лестнице.
– Может, мне тоже? – спросила Настя, неловко пытаясь поддержать вторую Сашину руку.
– Нет, сзади иди, тут уже ничем не поможешь, – ответил Дима, и Настя заметила, что ей приятен этот приказной тон.
Она поднималась и смотрела на Сашины ноги, которые раз за разом делали вынужденные и слабые шаги. Он бормотал что-то про себя. Какую-то фразу повторил несколько раз. Настя прислушалась: «Зачем подниматься по эскалатору, если он сам едет?»
«По эскалатору! Ещё выговорил», – со злостью подумала Настя.
Положив Сашу на кровать, Дима сказал номер своей комнаты «на всякий случай» и ушёл. Настя не смогла даже выжать из себя «спасибо», ей было стыдно. Нужно было раздеть этого пьяного человека, почти без сознания лежащего на кровати. Мокрые ботинки почистила от песка, поставила на батарею; чёрная куртка чистая, без дыр – повесила в прихожую; всё остальное до трусов – в корзину для белья. И такая беспросветность накрыла её, что его футболка, которую она сняла последней, стала для неё неподъёмной гирей. Отвернувшись, Настя легла на вторую кровать и накрыла голову подушкой, чтобы не слышать пьяное дыхание. Она выметала, словно веником, из своей головы всю эту реальность, в которую по какой-то ужасной ошибке была втянута. Она ведь умная, красивая и добрая, за что ей эта ноша – Саша? Невыметенным остался только Дима, такой красивый и мужественный. Особенно её увлекали его зелёные глаза – как у Саши.
Но ярче – подумала она – будто подкрашенные зелёной акварелью.
3
Заиграла первая майская жара, и первый росток от посеянного семени взошёл вскоре. Можно сказать: совпали обстоятельства, а можно – где тонко, там и рвётся. Сначала здоровались, потом переглядывались на лекциях на шутки преподавателя, улыбаясь не шуткам, а друг другу.
В конце лекции по матанализу староста курса Таня Коновалова вышла к доске и попросила задержаться ненадолго:
– Ребята, есть возможность летом поехать в студенческий лагерь, в Анапу, на две недели. Вы оплачиваете только билеты на самолет или на поезд – как хотите, всё остальное – бесплатно. Для подачи заявления обращаться к секретарю.
Аудитория радостно зашумела. Невзначай Настя повернулась в сторону Димы, сидящего на четыре ряда выше, и вздрогнула, тут же встретив его взгляд. Глазами он указал на Таню – мол, поедешь? Настя пожала плечами – он ответил недовольной гримасой; она покачала головой, будто сомневаясь, – он кивнул. Настя ещё не чувствовала опасности, до которой могут довести эти взгляды. Ей по-детски радостно было, и, уже забыв вкус сладкого, она считала себя заслуживающей нежное безобидное пирожное. Она вышла из аудитории, зная, что он смотрит ей вслед, и улыбалась вновь нахлынувшему чувству давно позабытой девичьей влюбленности.
Загасить искорку можно было ещё тогда, но жаль терять слабый огонёк, от которого тепло, не замечая уже потом, что с каждым подброшенным сучком становится всё жарче. Огонь растёт и множит силу, и вдруг ты понимаешь, что потушить его нечем и остаётся лишь ждать, пока всё не прогорит.
В тот день после занятий Настя пришла в свою пустую комнату и села за учёбу. Солнечное настроение дарило безмятежность, но не давало сил работать. И, когда вернулся домой Саша, непонятно откуда взявшаяся тоска начала проедать эту сахарную благодать. Он пришёл поздно – уже неделю работал механиком в автосервисе по сдельной оплате, на другом конце Петербурга и с чудовищным графиком. Настя налила ему приготовленный ею сегодня суп и села напротив. Саша откусывал чёрный хлеб, затем, оставляя ломтик за левой щекой, звучно захлёбывал ложку с супом, засасывая ускользающую лапшу, и, едва жуя, проглатывал получившуюся кашу – повторял так одно за другим, ничего не меняя. С каждой съеденной им ложкой Настина тоскливость всё больше перерастала в раздражение. Она начала ссору непроизвольно:
– В следующий раз приготовь себе сам.
Саша опешил:
– Ну, спасибо. Мне нельзя суп есть?
– Я вообще-то тоже учусь, а не
