её в лоб – Настя, не открывая глаз, потянулась за его губами, больше из вежливости, чем от желания, и через пару мгновений уже ощутила встречный поцелуй. Тут она услышала неестественный кашель – у входа в комнату стоял какой-то парень с серьёзным выражением лица.
– Я паспорт забыл, – сказал он и прошёл к одной из кроватей с коричневым покрывалом.
Дима с недовольным разочарованием хмыкнул.
– Я пойду, – сказала Настя, порываясь встать.
– Не-не-не, постой, он сейчас уйдёт, – обхватил Дима рукой её талию.
– Ухожу-ухожу, – заторопился сосед и, отыскав в тумбочке паспорт, вышел.
– Мне правда пора, – силой высвободилась Настя из объятий.
Дима не встал, чтобы проводить её до двери.
4
Для неё в тот вечер стало открытием, что желание рвать на себе волосы не метафора, а буквальное выражение состояния, когда кажется, что, только причинив себе травму, забудешь о случившемся сраме. Вернувшись к себе, Настя только подошла к зеркалу: на лице глубоко пропечаталась глупость, от которой стало невыносимо стыдно. И этот тягостный стыд подсказал ей безболезненное лекарство, чтобы забыться – уснуть.
Ей снилось, что она лежит с открытыми глазами, но не может встать – зовёт Сашу, но звук не выходит из неё; старается подняться, но тело не поддается ей. Саша сгорбленно сидит за компьютером, и у него дергаются ноги, словно он увлекся чем-то или торопится что-то доделать. Страшная мысль пришла ей в голову, и ещё раз она попыталась позвать его, но вышло только: «Са». Настя собралась с силами, и прозвучало «Саша». Он повернулся – глаза, будто завешенные пеленой, и бледные губы. «Что с тобой?» – хрипло спросила она. «На кухне лежит», – ответил Саша. Я так и знала, он опять сошел с ума! Настя сделала ещё одно усилие, чтобы вынырнуть из вакуума между сном и реальностью, и проснулась – Саши в комнате не было. Прошло три часа с тех пор, как она легла.
После пробуждения легче не стало, разве что сердце переключило скорость. Немного подумав, Настя призналась себе, что чуяла и раньше самообман, но держалась его до последнего. А после сегодняшнего держаться уже нечего: никакая это не влюблённость, а всего лишь помутнение рассудка. Теперь она словно сошла с картины, в которую её затянуло, и взглянула на неё со стороны, глазами зашедшего соседа. И картина оказалась мерзкой и пошлой. Но всё же это чувство давало возможность смотреть на вещи незамутненным взглядом. Она ясно видела, что потерялась, причем потерялась ещё очень давно. Но сложно было самой разделить все эти спутавшиеся за последнее время нитки и распределить их по своим клубкам. Первое, о чём Настя подумала, – поставить свечку за здоровье Саши, как она делала прежде, во время его болезни. И не для того, чтобы спасти его от рецидива – как бы она себя в этом ни убеждала – а для того, чтобы внести плату за интрижку с Димой. «А ещё лучше съездить к Ксении Петербуржской», – вспомнила она, что, когда ездила туда за свечками для Анны Петровны, ни разу не удосужилась отстоять очередь к иконе.
И то ли за помощью, то ли, наоборот, убегая от решения своей проблемы, Настя поехала в часовню прямо на следующий день. В метро старалась сосредоточиться и понять, с какими именно словами нужно обратиться к Ксении. Насильно воображала, будто Сашина болезнь готовится захватить его, предупреждая о себе снами, как греющаяся на плите вода обещает вскоре закипеть. И в его скорой болезни виновата Настя. Ведь огонь, на котором готовится болезнь, мистическим образом зажёгся от её связи с другим мужчиной. Но сегодня она отмолит это помешательство, и огонь погаснет.
От метро до Смоленского кладбища, на территории которого стояла часовня, пути было не больше, чем на полчаса. Уже дойдя до калитки, Настя долго не могла решиться зайти – заросшее кладбище с опускающимися вбок крестами чужеродно стояло у шумной проезжей части. К тому же внутри, за калиткой, не было видно ничего кроме надгробий и зарослей – ни часовни, ни куполов, ни даже людей. «А, может, есть еще какой-то вход»? – только подумала она, как в калитку зашла женщина в платке, и Настя, не решившись спросить, просто последовала за ней. Она так настроилась на трепет, что старалась пробуждать в себе внутреннее благоговение перед захоронениями, думая, что это могилы священников. И даже после того, как, взглянув на имена и фотографии на плитах, поняла, что это обычные люди, боялась прогнать трепет, чувствуя себя недостойной ставить себя выше кого бы то ни было.
Вид могильных плит всегда вызывал у неё одно и то же чувство – страх смерти родителей. А если всё же несчастный случай или болезнь, которые сгонят её в могилу раньше времени? Тогда не нужно будет переживать утрату, тогда горевать будут они – фантазировала о страшном Настя. Ещё её пугали искусственные цветы на могилах: они кричали своими яркими безжизненными пятнами, что после смерти только одно – смерть. Женщина в платке, за которой следовала Настя, сошла с тропинки и направилась к чьей-то могиле. Настя в нерешительности замедлила шаг, но всё-таки двинулась дальше, теперь уже одна.
На втором повороте вдруг показалась церковь и асфальтовая дорога с припаркованными автомобилями, ведущая к ней. Кладбище продолжалось и тут, окаймляя дорогу с обеих сторон, – по нему прожилками расходились тропы. Вдоль одной из троп, по правую сторону от дороги, тянулась к часовне очередь из нескольких десятков человек.
Настя остановилась в конце очереди. Она ожидала увидеть совсем другие лица – страдающие, заплаканные, не с этого мира – не такие, как в университете или на городских улицах. Но эти люди будто вышли из того же метро, что и она, только немного раньше. Вокруг располагалась старая часть кладбища, и некошеная высокая трава с необычными крестами свидетельствовала, что тот, кто когда-то навещал эти могилы, уже давно под другой землёй.
«1890–1932» – стояла дата на невысоком столбе, похожем больше на свечу с отпечатанной красной звездой на верхушке, чем на надгробную плиту.
– А видите, крест всё-таки над звездой нарисовали, – услышала Настя женский голос прямо за собой.
Она повернулась – молодая девушка с убранными в пучок выгоревшими русыми волосами и серыми глазами смотрела на неё и улыбалась. Настя сказала невнятно: «Ага», не понимая, что та имела в виду, и отвернулась. Еще раз взглянула на столб и действительно заметила на самой верхушке нарисованный краской бледный белый крест прямо над звездой.
– Ксения за всех нас молится и просит у Господа прощения, – опять заговорила девушка совсем не скованно для таких слов. – Она всем
