думаю, что ты причинил бы мне вред, но я действительно думаю, что я по уши в дерьме. Я кручусь вокруг картеля и знаю, что они тоже это сделали. Я продолжаю думать, что нахождение рядом с картелем разрушит мою жизнь так же, как это разрушило их.
Йован хватает меня за руку и притягивает к себе. Он тянет меня вниз, пока я не оказываюсь у него на коленях. Когда я осторожно устраиваюсь, он обнимает меня за талию.
— Я знал твоих родителей. По крайней мере, я знал о них. Однажды они пришли ко мне и попросили простить их долг.
Я с трудом сглатываю. — Им простили долг?
Йован грустно смотрит на меня. — Никому не прощают долгов. Особенно сейчас. На тот момент я возглавлял картель всего пару лет. Я не мог показаться слабым, как бы они ни умоляли. Я должен был убедиться, что люди знают, что я не тот человек, которого можно облапошить или использовать в своих интересах.
Я не знаю, что об этом думать и как это обработать. Рука Йована скользит вверх-вниз по моему боку, когда он целует меня в плечо.
— Это был второй раз, когда они пришли ко мне. Это был последний раз, когда я видел их перед смертью. Честно говоря, я давно забыл о них. Они были просто двумя наркоманами в длинной очереди других, которые хотели получить больше наркотиков за меньшие деньги.
У меня перехватывает дыхание, и я встаю с его колен. Мои руки все еще дрожат, когда я беру тряпку и вытираю остатки крови, которая начинает собираться на его руке.
— Хэдли, когда они увидели меня в первый раз, они попросили ссуду. Я дала им ее. Они сказали мне, что у них есть дочь, которую им нужно содержать. Показывали мне твою фотографию.
Я сдерживаю слезы, которые угрожают пролиться, когда откладываю ткань и беру иглу. — Я не знаю, что на это сказать. Честно говоря, я не понимаю, к чему ты клонишь. Единственный раз, когда им было не наплевать на меня, это когда я была им для чего-то нужна. В ту секунду, когда я перестала быть им полезной, я перестала иметь значение.
— Суть в том, что ты совсем не похожа на своих родителей. Ни капельки. Ты не приходишь в картель с просьбой. Ты могла бы в любой момент попросить у меня денег на свое обучение, и я бы с радостью отдал их. Вместо этого ты работала ради всего, что у тебя есть.
Я вдеваю нитку в иглу и делаю еще один глубокий вдох, прежде чем начать зашивать рану. — Я не знаю об этом. Иногда, когда я смотрюсь в зеркало, я вижу их отблески. Они — самая сложная часть меня.
— Нет, — говорит он, морщась, когда я слишком туго провожу иглу. — Самые твердые части тебя — это ты сама. Это то, что произошло, когда ты пережила то дерьмо, через которое тебе пришлось пройти. Они сделали тебя такой, какая ты есть, и они сделали тебя женщиной, которая позаботится о том, чтобы у нашего ребенка была самая лучшая жизнь из возможных.
Первая слеза скатывается по моей щеке, когда я заканчиваю накладывать ему швы. — Спасибо тебе за это.
— Я серьезно, Хэдли. Когда я думаю о том, чтобы завести от тебя ребенка, я думаю о том, каким счастливым будет этот ребенок. Ты будешь любить его, и это лучшее, что когда-либо могло случиться.
Я вытираю остатки крови и улыбаюсь, хотя мое зрение затуманивается от слез. — Спасибо, что сказал это.
— Пошли, — говорит Йован, вставая. — Мне бы не помешал душ, чтобы смыть остатки крови. Ты могла бы помочь мне и сосчитать мои синяки.
— Я сделала это, когда тебя избили в последний раз. — Я даже не могу в это поверить, когда увидела его тем утром. Как он вообще добрался домой один, выше моего понимания. Я качаю головой. Он лег ко мне в постель после нашей ссоры и не произнес ни единого слова о своей боли, пока обнимал меня всю ночь напролет. Этот мужчина может удивить меня так, как я даже представить не могу. — Я не уверена, что хочу сделать это снова, — говорю я, целую его в щеку и собираю окровавленные принадлежности. — Что ты хочешь с этим сделать?
Он одаривает меня застенчивой улыбкой. — Нам придется сжечь это.
Кивнув, я выбрасываю все в мусорное ведро. — Утром это можно сжечь. Почему бы тебе не привести себя в порядок, а потом мы сможем вернуться в постель.
Йован быстро целует меня. — Я ненадолго.
Пока он принимает душ, я смываю кровь с рук, прежде чем вернуться к входной двери и смыть кровь, которую он оставил после себя. К тому времени, как я заканчиваю уборку, Йован откидывается на подушки, от его обнаженной груди у меня текут слюнки.
— Ты смотришь на меня, как на кусок мяса, — говорит он с весельем в голосе, приподнимая одеяло и жестом приглашая меня залезть.
Я ухмыляюсь, забираясь в постель рядом с ним и наклоняясь в его объятия. Йован пахнет своим мускусным мылом, когда я кладу голову ему на плечо.
— Ты когда-нибудь думал, что нам не стоит растить ребенка? — спрашиваю я, мой голос слегка дрожит. — Я не думаю, что я вообще готова.
— Я не думаю, что кто-то когда-либо готов завести ребенка. Даже когда они ждут второго или третьего ребенка. Я не думаю, что есть какой-то способ подготовиться к встрече с человеком, который собирается провести свой день, гадя и блюя на тебя.
Когда я смеюсь, часть напряжения покидает мое тело. Кажется, Йован всегда знает, что сказать, чтобы мне стало лучше. Как будто ничто не может проникнуть ему под кожу.
— Мне страшно.
Он целует меня в висок. — Мне тоже. Было бы глупо не бояться.
— Ты беспокоишься о том, что ребенок находится рядом с картелем? Я в ужасе от этого. Ты, кажется, относишься к этому намного спокойнее, чем я.
— Я совсем не спокоен по этому поводу. — Его рука сжимается вокруг меня, когда мое сердце начинает бешено колотиться. — Я знаю обо всех рисках, которые могут возникнуть, если у нас будет ребенок. Я не настолько глуп, чтобы думать, что все будет хорошо. Но я точно знаю, что со мной тебе и ребенку безопаснее, чем без меня.
Я вздыхаю и теснее прижимаюсь к нему. — Как ты можешь защищать нас от всего?
— Я не могу.
Это простое признание заставляет меня думать, что мы сможем сделать
