себя той, на кого кто бы то ни было заявляет свои права, да еще так жестоко и бескомпромиссно, было неуютно.
К тому же, я по-прежнему не имела ни малейшего понятия о том, как поведет себя герцог Бруно. Если он вернется вечером и обнаружит, каких гостей привел ему Удо…
Ввязавшемуся в кровную вражду брату он едва ли откажет в помощи, но станет ли помогать той, из-за кого это произошло?
Размышлять об этом и делать на пустом месте сомнительные выводы можно было до бесконечности, и, смирившись с тем, что все равно не угадаю, я упала на спину поперек широкой кровати.
Перина была отличной, а белье свежим, и очень быстро я начала засыпать.
Последняя ясная мысль, возникшая перед тем, как я окончательно провалилась в сон, снова была об Удо. Его идиотская шутка не значила бы ничего, если бы он не видел моего клейма. Не видел и не притворялся, что это не кажется ему отвратительным.
Глаза я открыла уже в темноте.
Поперек комнаты лежала широкая полоса лунного света, а в замке и во дворе было тихо.
Судя по всему, стояла уже глубокая ночь, и, немного подумав, я накинула халат и вышла в коридор.
Такой удачный момент для того, чтобы осмотреться, было жаль упускать.
Глаза быстро привыкали к темноте, к тому же шла я не быстро, запоминая имеющиеся в коридоре повороты и ответвления.
Любопытно, могли герцоги Керны изменять пространство по своей воле, чтобы при необходимости заставить гостей плутать?
В теории, должны были уметь.
На мгновение мелькнула злая и мстительная мысль отыскать Удо и сказать ему о том, что он всё же редкостный мудак, но я быстро отказалась от неё, оправдавшись перед самой собой не до конца слетевший сонливостью. Едва ли он услышит от меня что-то новое и неожиданное, а оставаться здесь после того, как он посмеётся мне в лицо, станет невозможно.
Несмотря ни на что, я не была готова выйти за ворота прямиком в объятия Итана. Мне нужна была пара дней, чтобы понять расстановку сил и решить, что делать дальше.
Спустившись по лестнице, я остановилась, решая, куда двигаться дальше. На первом этаже всегда располагались помещения, в которые допустимо приглашать гостей, так что ничего страшного не случится, даже если я попадусь кому-то на глаза.
Главное случайно не зайти в кухню, чтобы не подумали лишнего.
Я сделала два шага и остановилась, едва не схватившись за подпрыгнувшее в груди сердце — из-за поворота раздался тихий, усталый, но приятный и немного пьяный мужской смех:
— … зря всё же Мира не сказала. Я бы хотел на неё посмотреть! Эта женщина всё же обставила меня дважды: сначала умудрилась улизнуть, потом притащить тебя домой.
— Поверь, ты не хочешь знать, кто, кого и как тащил, — судя по голосу, Удо был не трезвее и, как минимум, полулежал.
Послышались приглушённые ковром шаги и звон горлышка графина о края хрустальных бокалов.
— Я не могу поверить, что всё настолько плохо.
Нечитаемая для меня, но, очевидно, понятная Удо интонация, потому что на этот раз засмеялся он, и в этом смехе была ирония, граничащая едва ли не с истерикой.
— Я бегаю по лесам. Изображаю из себя кретина, которого можно напугать пистолетом или сковать недоработанными кандалами. Дерусь с королевскими солдатами. Вызываю на дуэли лесных разбойников. Обеспечиваю себе чудовищные приступы, потому что её проблемы оказались серьёзнее, чем я предполагал. Всё в целом не то чтобы плохо, — я почти увидела, как он пожимает плечами. — Это просто какой-то…
Дальше последовало ругательство настолько грязное и непотребное для герцога, что Бруно засмеялся снова.
— Кандалы?
— Я же сказал, ты не хочешь этого знать, — на этот раз Удо рассмеялся вместе с ним. — Ей дали неправильную формулу. Неполную. Ещё учить и учить…
Его голос тоже звучал странно, и отнюдь не насмешливо. Скорее в нём была… мечтательность?
Я прислонилась затылком к стене, стараясь дышать как можно тише.
Герцог Бруно снова что-то говорил, но я уже не слушала, сосредоточившись на том, чтобы унести отсюда ноги быстро и бесшумно.
Удо не было смысла ему врать. Во-первых, потому что он вычислил бы ложь в минуту. Во-вторых, потому что они оба были достаточно прагматичны, чтобы позволить себе честность.
Однако по всем канонам, правилам и логике, это мне полагалось влюбиться в красивого и храброго герцога. Не ему.
От понимания того, что слова, принятые мной за глупую и злую шутку, с огромной долей вероятности были правдой, начинало шатать.
Я закрыла за собой дверь спальни и ещё какое-то время простояла, прислонившись к ней спиной в попытке прийти в себя.
Если Удо в самом деле…
Это даже звучало дико.
Пригладив волосы ладонями, я скинула халат и залпом осушила бокал вина, благо оно осталось стоять на столике.
Если Мирабелла видела… Она точно видела и почувствовала. А потом велела мне не давать Удо спуску, если он начнёт вести себя как мудак.
Руки мелко дрожали, и я завернулась в одеяло, хотя было тепло.
«Это бред», — осталось единственной связной мыслью.
С ней я просидела, глядя в одну точку, до первых лучей.
Утро в этих местах было очень красивым.
Открыв окно, я смотрела, как солнце золотит верхушки деревьев и траву, и отстранённо удивлялась тому, как спокойно было вокруг. В замке и за его стеной царила почти безмятежность — люди знали, что к ним не придёт никто и ничто, способное причинить вред.
Разумеется, это место не было раем, но здесь было легко.
Выбрав самое простое из предложенных платьев, я вышла из комнаты и глубоко вздохнула.
Спрашивать дорогу к месту, которое меня интересовало, было бы глупо, поэтому рассчитывать предстояло только на себя.
Прислушавшись к ощущениям, я пошла направо и вскоре обнаружила поворот.
Новая, чуть более крутая, чем главная, лестница привела меня в широкую галерею.
Внизу, совсем рядом, смеялись дети. Трое босоногих мальчишек гонялись за курицей во дворе и никак не могли её поймать.
Немного понаблюдав за ними, я хмыкнула, и, повинуясь интуиции, снова повернула направо. Если чутье не подводило, именно там я смогу спуститься во двор, а дальше…
Приглушённые голоса раздались где-то за спиной, и я обернулась. Не потому что мне было дело до чужих разговоров, а потому что я узнала Удо.
Он сидел в дальнем конце галереи, поставив одну ногу на сидение дивана. Герцогиня Мирабелла прислонилась спиной к его груди и для удобства облокотилась на его колено. Удо что-то негромко говорил, а она
