дела. А следом и Володя Якорь, и карлик с Сяном. Как же без них?
Ох и удивились же они на дне шахты целое общество повстречав. Сян задницу армянскую ушибленную почесал и говорит:
– Чего это вы тут?
Байзель на правах хозяина дает пояснения:
– Это моя шахта, хочу сижу, хочу нет, а чего это вы в мою квартиру вломились, это еще вопрос.
– К прокурору! – поддакнул Рожок, типа он не вламывался, к тому же он был очень доволен, что Пасенков его туфельку нашел парную, потерянную во время спуска. И теперь Петр Иванович ею любовался, одновременно отмахиваясь ею же от Земляники, шептавшего ему в ухо угрозы.
– Это кто же такое придумал? Людев в шахту сбрасывать? – поинтересовался Якорь, а Ярослав Иванович пропел своим брежневским баритоном:
– Но сурово бровки мы насупим!
– А это кто? – подал голос карлик Буцефал и грязным пальцем ткнул прямо в неизвестного Байзелева друга, которого привел Маргулис.
– Это брат Байзеля,– сказал Васька, однако Байзель брата не признал.
– Не знаю я его,– сказал он и отвернулся.
– Знаешь… – прошипел тот с нехорошей улыбкой,– вместе партизанов ловили по лесам Югославии, Адольфик я…
Байзель похоже прямо побледнел от такого признания, благо было темно и этого никто не заметил.
– Черт, точно, а что у тебя с рожей?
– Операция пластическая,– прошипел Адольфик,– дорогая.
– А чего приперся?
– Так тут в Триполье ветераны наши собираются, ты что не знал?
– Нет, а чего это в сумке у тебя?
– Хм… – Адольфик извлек бутылку коньяка, потом еще две.
– Ух, ты! – обрадовался Якорь.
– Давай открывай уже! – приказал хозяин шахты, сглатывая слюну, – не пропадать же добру! Тут у меня где-то свечи были и стаканы.
Бутылка пошла по кругу. Тут снова что-то прилетело сверху. На сей раз плюгавый дед Трубачев, местный педофил и извращенец, выследивший все-таки Костину квартиру.
– А ты кто еще такой? – спросил Якорь удивленно,– тоже ветеран?
– Где ты был во время путча? – это Буцефал влез.
– Я…я… вот… – Трубачев был явно растерян и почему-то рылся по карманам. Наконец он извлек трясущимися руками из недр костюма пачку порнографических открыток, моментально экспроприированных карликом, и спросил несколько запоздало:
– Интересуетесь?
Интересовались все, картинки передавали по кругу, цокали языками, и хлопали друг дружку по плечам. Следом пошла вторая бутылка коньяка. И тут в разгар веселья створки открылись, и раздался голос Кости:
– Байзель! – позвал он.
– О! Сема, где ты ходишь? – заорал Байзель,– кидай лестницу, из-за шкафа которую!
– Байзель слушай меня внимательно,– игнорируя прямой приказ наставника произнес кудрявый придурок и начал декламировать,– десять негритят пошли купаться в море… – и так всю считалку до самого конца.
Выслушали в молчании, потом Пасенков произнес:
– Ой, он меня уморил. Байзель скажи ему, пусть сначала лестницу кинет, а потом хоть до утра «Целину» читает на память.
– Он может,– кивнул Байзель.
– Способный мальчик,– негромко сказал Трубачев и добавил про себя: «И попка унего хорошая!»
Костя между тем закончил считалку и объявил:
– А теперь я вас буду казнить! Вас почти десять.
Якорь пересчитал:
– Как это почти, ровно десять!
Семенко засмеялся неприятным смехом подрастающего извращенца:
– Карлик за половину считается!
Тот аж взвился:
– Я? Я за половину? Да я за десятину сойду! Ох, ты ж Сема и пидорас! Да я ж с тобой! Да мы все! А ты меня, ох ты и пидорас!
– Один раз, не педераст! – отсмеявшись, произнес маленький палач и куда-то утопал. Но скоро вернулся и торжественно объявил:
– Казнь маятником!
И в шахту что-то кинул. Это что-то оказалось привязанным к бельевой веревке кухонным ножом, который стал медленно раскачиваться из стороны в сторону.
– От сука! -выругался Байзель,– зарежет же блядь, как пить блядь, то есть дать.
– Вы, как я кого-то порешу, мне крикните! – попросил Семенко. Нож опускался быстро, в отличие от Эдгара По, амплитуды у него были покруче.
– Ой, уй-уй! – завопил Рожок, – спасите соседушки милые!
– Уберите этого придурка,– поморщился Пасенков, – а то я сам его сейчас четвертую!
Рожок испуганно заткнулся.
Якорь попытался поймать нож, но промахнулся, Маргулис тупо допил вторую бутылку, карлик цедил, глядя в одну точку, одно единственное слово: «Пидорас!»
– Байзель,– крикнул Якорь,– давай ты попробуй перехвати, и за веревку его сюда сдернем!
– Умный ты Вова,– ответил ему Байзель,– одиннадцатого сюда негритенка хочешь затащить? Ничего это не даст.
– Не даст? – встрепенулся поникший Земляника и опять пристал к Петру Ивановичу,– она так и сказала, что не даст?
– Пидорас, ох же и пидорас… – продолжал шептать карлик. Трубачев почему-то смутился.
– Давай хоть нож заберем, будет чем замок ковырять!
Перехватил нож Маргулис, с первой попытки. Дернули на всякий случай, предварительно сняв нож. Его передали Адольфику, и тот ушел копаться с замком. Веревку отобрать не удалось, потому что Костя, как настоящий дебил, обернулся ею в несколько раз и теперь верещал от обиды, норовя низвергнуться вниз, но пока не падал.
– Он под шкаф, наверное, уехал,– пояснил Байзель,– и его под ним зажало! Можно попробовать по веревке вылезти кому-то кто полегче.
Храбрецов и полегче не нашлось. Начали третью бутылку, и тут что-то щелкнуло, а потом голос Адольфика прошипел из темноты:
– Открыл…
– Старый коняка ничего не портит! – поднял вверх палец Байзель,– он у меня по сейфам специализировался. – Вова мы наверх, а ты его тут снизу покарауль на всякий случай.
Вся компания, кроме Якоря и Трубачева, решившего незаметно ускользнуть, вышла на свободу и потопала наверх.
Семенко успел выбраться из-под шкафа и теперь таскал ведра с водой, и лил их в шахту, напевая:
– Один из них утоп… Один из них утоп… – внизу во всю матюкался Якорь.
И тут карлик с истошным криком: «Пидорас!» ворвался в комнату и пнул со всей дури Костю головой в зад. Тот упал, разлил воду и, вставая, увидел перекошенное от злобы лицо сурового наставника.
– Байзель я больше не буду! – заверещал он, – пощади меня Байзель!
На что Пасенков, выражая общее мнение, заметил:
– Пощады не будет!
Короче отдубасили Костю и в шахту скинули во злобе, потом коньяк на радостях допили и за водкой карлика отправили, а Семенко снизу выл как шакал.
Потом Байзель вылил в шахту три ведра воды и сказал:
– Пятеро суток на хлебе и воде, воду я тебе уже дал. Хлеб может завтра дам, – и створки захлопнул.
Тут и карлик подоспел с покупками, радостный, пьяненький. Стали наливать, потом закусывать и книжку про десять негритят вслух читали целый вечер. Понравилось так всем.
Потом дверь входная открылась, и на пороге Костя весь мокрый нарисовался. Якорь, оказывается, на радостях дверь лифта неплотно закрыл. Семенко сразу на колени: «Бух!» и рыдать:
– Байзель, ну помилуй же меня!
– От сука,– почти без злобы сказал тот,– подлец!
– Подлец знатный! – кивнул Адольфик, а Сян покивал кавказским носом.
– Моя школа! – похвастался Байзель и устроил Семенко амнистию, с некоторыми все-таки телесными повреждениями.
УТРО ТУМАННОЕ
– Утро туманное… – многозначительно пропело радио в голове полусонного учителя рисования, и Петр Иванович с трудом разлепил глаза.
На работу идти не хотелось, но деваться тоже
