навеки стала пленницей циклопа, покуда твое сердце не окаменело окончательно. Совершая дурные поступки, люди попадают в рабство, из которого выбраться не так-то просто. «От одного раза ведь ничего не будет» – самое страшное заблуждение человека. Бездна затягивает.
Ульяна обхватила голову руками.
– Роф – демон? Значит, он врал? А при этом говорил так заманчиво…
– Демоны умеют говорить правильные вещи. И притворяются они милейшими существами на свете. Но при этом их поступки никогда не совпадают со словами.
– Если звери не превращались в людей, почему тогда люди так жестоки?
Каменное сердце мрачно улыбнулся.
– Именно потому, что являются людьми. Тебе же не приходит в голову назвать жестоким волка, который охотится ради пропитания. Животные повинуются инстинктам, а у нас есть выбор. Ты выбрала быть милосердной, но не всем это удается. В пещерах циклопа томились сотни окаменевших сердец – это обманутые демоном жители города, находящиеся в плену у своих пагубных привычек, жестокости, зависти, похоти, дурных поступков… Каждый из них причинил боль друг другу, тебе… Демон хотел, чтобы ты отомстила, но это бы только ожесточило твое сердце, превратило его в камень. А ты оказалась достаточно мудрой, чтобы понять: лучший способ борьбы с окаменением города – самому не стать камнем. Проявив милосердие, ты разрушила оковы демона. У нас появился еще один шанс.
При этих его словах из многочисленных сейдов, разбросанных по земле, стали вырастать люди в белых одеждах. Счастливые улыбки озаряли их преображенные лица, руки расправлялись от пут. Ульяна узнала многих из них. Вот из серого камня поднялся Максим, и лицо его уже не походило на морду шакала. Он стал человеком. Спасенные люди махали Ульяне руками и благодарили. А затем они растворились в воздухе, возвращаясь в свои тела. Вот только один не исчез.
Ульяна взволнованно смотрела на парня, взгляд того кровоточил болью. В нем сквозила вина…
– А ты как попал в плен? – вдруг спросила она.
– Демон однажды обманул и меня. Я не смог пережить потерю… И оказался в плену алкоголя. Циклоп мучил меня, я был в шаге от гибели, но ты нашла меня, простила и освободила. Я очень любил тебя, но моя зависимость оказалась сильнее… Знаю, это плохое оправдание, но… Ты дала мне шанс.
Пока парень говорил, его лицо и фигура менялись. Спустя секунду перед ошеломленной Ульяной стоял…
– Отец?!
Перевозчик
Оксана Токарева
Май, 1971 год
Ловить рыбу Тимка, кажется, начал раньше, нежели научился ходить и говорить. Сколько он себя помнил, отец в любую погоду брал его с собой, когда под покровом темноты выезжал ставить сети, чтобы еще до рассвета забрать улов. Тимка с детства обожал дивный аромат свежих потрохов и белужьего жира, запах только что вынутой из брюха, переливающейся на солнце золотистой икры.
Это уже много лет спустя, когда научился читать, он узнал слово «браконьерство» и с немалым удивлением обнаружил, что это уголовно наказуемое преступление. У них в городе осетровых ловили через одного, сбывая на рынке и по знакомым икру и розовый, истекающий соком балык. Если удавалось разминуться с ментами и природоохранными инспекторами, сбывали и свежую рыбу. Отцовские, а потом и Тимкины, кореша-шоферы и проводники пассажирских поездов вывозили икру и балык мимо кордонов в полиэтиленовых пакетах, прятали в шинах, но все равно иногда попадались.
В припортовом квартале участковый сам приходил к надежным людям за икрой. У Тимки дома, в облупленной саманной хибаре, среди километров сетей, путаницы лесок и крючков тоже стояли трехлитровые банки, наполненные «черным золотом», только, конечно, не нефтью, ее добывали на Каспии южнее, а осетровой икрой. Не той жидкой зернистой из валютного магазина, а жирной, паюсной, сплющенной почти до брикетов, прилипающей к зубам, но безумно вкусной, прекрасной не только под водку или самогон, который тоже водился почти в каждом доме, хотя и за это грозила статья.
Пили в порту тоже почти все, даже горцы, спустившиеся из аулов на равнину. В домах побогаче со своими участками выращивали виноград и ставили вино. А детям наливали сладкий, терпкий сок, от которого щипало язык и во рту оставалось приятное послевкусие. Тимка впервые его попробовал в доме друга Вальки-музыканта.
Отец Вальки когда-то привез с войны из Германии аккордеон, красный лакированный, с расписными мехами, серебряными решеточками и целым набором маленьких кнопочек и черно-белых клавиш, которые издавали разные звуки, если раздували меха. Все мальчишки на это сокровище любовались. Сенька Кругляш даже хотел выменять на брата. Но Валькина мама не отдала, сказала что ей одного сына много.
Вот на этом аккордеоне Валька с утра до ночи играл. Ходил в музыкальную школу. Родители даже за него деньги платили. Целых пять рублей. Получалось у Вальки неплохо, и играть он умел не только всякие скучные пьесы по нотам, но и подбирал по слуху любую мелодию из тех, что крутили по радио или пели в порту. А еще он умел свистеть. Не просто по-разбойничьи сквозь зубы или с помощью двух пальцев. Он мог исполнить любую мелодию из числа тех, которые на своем аккордеоне играл.
А вот на рыбалке ему не везло. Еще в те годы, когда они с ребятами удили бычков и прочую мелочь с волнореза в порту или собирали мидий на рифах, Тимка замечал: если Валька идет на рыбалку, клева не видать никому. И все из-за его дурацкого свиста.
– Тебе же мама сотню раз говорила, не свисти – денег не будет, – выговаривал Тимка другу, умалчивая про другую примету, которую откуда-то откопал отец: «Не свисти на палубе – накличешь бурю».
Но Вальке – хоть кол на голове теши.
После седьмого класса он со своим аккордеоном поступил в училище, а Тимка вслед за отцом устроился разнорабочим в порт. Работал ни шатко ни валко. Выговоров не боялся, начальство посылал. Кормился-то он другим. Не мыслил он себе иной жизни. Не знал ничего лучшего, нежели идти под звездами на веслах или в кромешной тьме вдали от берега тихо включать мотор, наблюдая, как меркнут вдали огни зажатого между морем и отрогами хребта города, ставить сети, а под утро забирать улов, выпутывая из сетей здоровенных серебристых рыбин.
Ради этого стоило терпеть любую непогоду, не обращать внимания на изрезанные леской, ободранные о жесткую костяную броню руки, жить настороже между сумой и тюрьмой. Пока Тимке везло, хотя в бурю он несколько раз попадал и от погони, сбрасывая улов, уходил. А его соседи и кореша получали реальные
