зачавкала грязь, и мы отчетливо услышали тяжелый топот нескольких пар ног, поспешно убегающих вглубь кладбища, подальше от нашего рубежа.
Опустив дымящийся ствол, я усмехнулся, глядя на онемевших пацанов.
— Поднимайся, трубочист, — я подцепил Яську носком сапога. — Кончились твои мертвяки. Кот, зажигай лампу, пойдем посмотрим на нечистую силу.
Кот, все еще дрожащими руками, чиркнул спичкой и поджег фитиль. Желтоватый свет выхватил из тьмы кривые кресты. Мы прошли еще шагов двадцать вперед и остановились.
У свежего холма зияла наполовину разрытая яма. Рядом валялись брошенные в панике лопаты, дешевая, коптящая керосинка и грязный холщовый мешок. На надгробии лежала недопитая бутылка сивухи.
— Вот вам и все призраки Волковского кладбища, — спокойно пояснил я, обводя находки рукой. — Гробокопатели. Мародеры обыкновенные. Разрывают свежие могилы, ищут золотые крестики, перстни, коронки зубные выдирают у покойников. А чтобы такие случайные прохожие, как мы, не подошли и не помешали их ремеслу, один сидит в кустах и, как кого увидит — воет дурным голосом.
Васян, до которого дошел смысл происходящего, густо покраснел от стыда за свой недавний страх и со злости пнул брошенную мародерами лопату.
— Ах они ж гниды… Мертвых грабить! Попались бы они мне, я б им этот вой в глотку обратно забил!
— Бог им судья, — отмахнулся я, пряча револьвер. — Зато они нам отличную услугу оказали. Раз они тут так спокойно орудовали, значит, сторожей в этой части кладбища сегодня нет, спят пьяные в своей будке. Место свободно.
Оставив разрытую могилу и прихватив брошенную мародерами керосинку с лопатами, мы миновали лабиринт покосившихся крестов и вышли к задней границе кладбища. Здесь кирпичная кладка давно обвалилась, образуя широкую брешь.
Перебрались через битый кирпич и оказались на глухом пустыре. Сразу за ним чернел силуэт небольшой стихийной свалки, плавно переходящей в густой перелесок. Место было идеальным: высокие земляные кучи мусора и плотный строй деревьев служили отличным естественным пулеулавливателем. Никаких случайных рикошетов.
— Так, здесь встанем, — скомандовал я, оглядывая темный рубеж. — Кот, Шмыга, зажигайте остальные наши лампы, ставьте по краям. Яська, бери доски и тащи вон к тому земляному откосу. Прислони их поплотнее, чтобы от ветра не падали.
Работа закипела. Вскоре желтый, дрожащий свет керосиновых ламп выхватил из темноты импровизированное стрельбище. Яська, пыхтя, расставил широкие обрезки досок метрах в пятнадцати от нас и бегом вернулся обратно.
Парни сгрудились вокруг мешков. Глаза у всех горели лихорадочным блеском.
— Ну, Сень, давай раздавай железо! — Кот нетерпеливо потер руки, нервно хихикнув. — Ща мы потренируемся, а завтра пойдем Козырю и его выродкам яйца отстреливать! Будут у нас на Лиговке евнухами плясать!
Шмыга загоготал, Васян тоже растянул губы в улыбке, как и остальные.
— Заткнулись все, — негромко, но так, что смех оборвался в ту же секунду, произнес я.
Затем шагнул к лампам, чтобы свет падал мне на лицо, и обвел эту малолетнюю гвардию тяжелым, немигающим взглядом. Улыбки сползли с их лиц. Они почувствовали исходящую от меня угрозу.
— Вы думаете, это игрушки? — я пнул носком сапога мешок с револьверами, и сталь внутри глухо лязгнула. — Думаете, взяли в руки пушку, и сразу стали бессмертными героями? Бесстрашными?
Выдержав паузу, глядя каждому по очереди в глаза, я четко, с расстановкой, произнес:
— Зарубите себе на носах одну простую истину: револьвер не делает вас неуязвимыми. Он делает вас мишенью. Достанете ствол и в вас тоже начнут стрелять. И убивать будут уже не кулаками и не ножичками, а свинцом, который рвет мясо в клочья и дробит кости.
Упырь непроизвольно прижал к груди свою руку и помрачнел.
— Поэтому слушайте и запоминайте правила, — чеканя слова, продолжил я. — Правило первое: никогда, слышите, никогда не доставайте оружие просто так. Ради куража, ради шутки или чтобы кого-то напугать. Оружие — это не удлинитель вашей гордости. Это инструмент для убийства. Если ствол покинул кобуру или карман он должен выстрелить. Не готов убить не тяни лапу к рукоятке.
— Правило второе, — я шагнул ближе к Коту, который от моего тона растерялся. — Никаких горячих голов. Если кто-то косо на вас посмотрел в трактире, назвал ублюдком, толкнул плечом на улице или плюнул на сапог — вы молча идете мимо. Или бьете морду, если здоровья хватит. Но не хватаетесь за револьвер. Мы не на дуэли, и вы не благородные дворяне, чтобы за косой взгляд свинцом отвечать.
Парни молчали, переваривая сказанное.
— Мы будем применять оружие только в двух случаях, — подвел я жесткий итог. — Либо когда идет прямая угроза вашей жизни, и других вариантов выжить нет. Либо по моему прямому приказу, когда мы делаем дело. И если я узнаю, что кто-то из вас засветил пушку по пьяни или из-за дурацкой бахвальской обиды… Я сам этому идиоту прострелю колено и сдам городовым. Я понятно объясняю?
— Понятно, Сень, — глухо басанул Васян.
— Поняли мы, — закивали остальные.
Я смотрел на их посерьезневшие лица, но чувствовал, что дошло еще не до всех. На дне их глаз все равно плескался этот дурной, мальчишеский азарт. Они кивали, соглашались, но в глубине души каждый из них все еще мнил себя героем.
Надо было вытравить эту дурь окончательно. Прямо сейчас, пока они не наделали непоправимых ошибок.
Затем я медленно опустился на корточки перед открытым мешком с оружием, но стволы доставать не спешил. Вместо этого поднял взгляд на Васяна, а затем перевел его на Кота.
— Вы говорите, что поняли, — мой голос стал тихим, почти вкрадчивым, но от этой тишины мороз продирал по коже сильнее, чем от крика. — А давайте-ка вспомним лодочный сарай и гостей. Что там было. Примоминаете, орлы?
Васян вздрогнул, как от удара хлыстом. Кот отвел глаза, судорожно сглотнув. А Упырь вновь прижал руку к груди.
— Помнишь, Вася, как ты стоял над тем утырком с дырявым животом? — безжалостно продолжил я, ковыряя самую свежую и страшную рану в их памяти. — Помнишь, как у тебя рука ходуном ходила? Как ты зажмурился, прежде чем на спуск нажать? А помнишь, как тебя потом рвало, потому что в нос ударил запах крови и дерьма, когда из него дух вышел?
Васян побледнел, его кулаки сжались так, что побелели костяшки. Он тяжело, со свистом втянул носом холодный воздух.
— А ты, Кот? — я не дал им передышки, переключившись на второго.
