Ильич и позвал к телефону.
— Зверев у аппарата, — привычно произнёс в трубку.
— Егор, — прозвучало в трубке. — Здравствуй.
Где-то в глубине моей памяти что-то отозвалось. Я нахмурился, пытаясь понять, кто со мной говорит. Видимо, кто-то из прошлой жизни настоящего Егора, но вот кто. Вопросительно глянул на Юрия Ильича. Директор шепнул:
— Отец.
— Чей? — вопросительно глянул на Свиридова.
— Ваш! — покачал головой Юрий Ильич и вышел из кабинета, прикрыв за собой двери.
— Э-э-э… отец? — неуверенно уточнил я, всё ещё сомневаясь.
— Дожил, родной сын не признаёт, совсем родителей забыл, мать ночей не спит, все глаза выплакала, а от сына родного ни письма, ни звонка, — голос в трубке едва заметно похолодел.
— Если вы… ты по делу, говори. Если просто так, давай прощаться, — предложил с ходу, намеренно игнорируя попытку манипуляции. Тот Егор может и смутился бы, принялся извиняться, но я — не он, со мной не прокатит.
После короткой паузы, насыщенной ледяным молчанием, мужчина всё-таки сделал выбор. Голос Зверева старшего чуть смягчился.
— А ты изменился… сын… — произнёс Александр Еремеевич.
— Как Москва? — поинтересовался я.
— Москва работает, — отозвался отец. — Ты как там в своей… школе?
Александр Еремеевич сделал паузу перед «школой», как будто хотел сказать иное, но передумал.
— Работаем, учимся, отчёты пишем.
— Отчёты — это хорошо, — оживился Зверев старший. — Мне тут на бюро докладывали про твою «экспериментальную площадку». Ты, Егор затеял серьёзное дело, раз до Москвы дошло.
И снова пауза, ожидание ответа. Я молчал.
— Так вот, сын, — не дождавшись слов, продолжил Александр Еремеевич более властным тоном. — Есть разговор. Ты же знаешь, что сейчас идёт обсуждение новой программы образования? В министерстве, в ЦК. Нам нужны люди на местах, которые не только по бумажке читают, но и головой думают. У нас один завотделом уходит в союзный аппарат, освобождается место. Я подумал…
Александр Еремеевич сделал ту самую едва уловимую паузу, когда человек, привыкший распоряжаться судьбами, вдруг вынужден обращаться с просьбой к кому-то малозначительному.
— Я подумал, — повторил Зверев, не дождавшись от меня заинтересованности. — Твой опыт нам бы не помешал. Не в плане «ферма и кружки». Нет. Нас интересует связка с наукой, с этим твоим Академгородком. Егор, — интонации изменились, стали чуть мягче. — Я всегда в тебя верил, ведь ты мой сын.
«Времена героических подвигов и поступков прошли… Не думал, что вырастил такого идеалиста. Верить в коммунистические лозунги и жить, руководствуясь подобной глупостью, — разные вещи. Разочарование — вот что ожидает тебя в конце пути, когда ты осознаёшь всю глупость своего поступка. Ты думаешь, что сможешь изменить мир, но на самом деле ты просто потеряешь время, которое мог потратить на карьеру», — в голове всплыли строчки из письма любящих родителей. Тех самых, в котором отец и мать отказались от родного сына, потому что Егор выбрал свой путь.
— Сын, — увещевал тем временем Зверев старший. — Скоро лето. Ты мог бы приехать для начала на стажировку. Потом останешься на постоянную работу. С отработкой решим. Сын, послушай, я предлагаю тебе должность зама в отделе народного образования. Уверен, ты справишься…
Дальше слушать я не стал. Дальше будет только хуже: «перспектива», «ответственный участок», «влияние на систему».
— Отец, — перебил я чужого, по сути, мне человека.
Александр Еремеевич очень не любил, когда его перебивают, но стерпел.
— Я не поеду.
Тишина в трубке стала буквально осязаемой, давящей.
— Ты, может, не понял. Сын, — наконец заговорил Зверев. — Я не просто так звоню. Не предлагаю тебе «тёплое место». Твои принципы… — судя по всему, отец скривился. — Я пересмотрел свою позицию, сын. Мы оба погорячились. Твои принципы… уважаемы. И я предлагаю тебе позицию, с которой ты сможешь заниматься тем, о чём всю жизнь мечтал. С полной поддержкой, без оглядки на мелких чинуш. Ты же сам твердил перед отъездом: «Система убивает инициативу». Так вот, я дарю тебе возможность изменить систему. Вместо того чтобы закапываться в этом своём… Жеребцово, я предлагаю тебе возможности. Огромные возможности, Егор.
— Я не закапываюсь, — спокойно ответил. — Систему необязательно менять из высоких кабинетов. Её нужно менять не на бумаге, а в головах детей.
— В головах детей… — хмыкнул отец. — Сын… дети вырастают и забывают половину того, что ты им рассказываешь. А то, что мы здесь делаем, законы, которые принимаем, потом ложится в программы, в планы, в бюджеты. И действует на миллионы.
— Может, так и есть, — не стал спорить я. — Только эти «миллионы» всё равно будут жить и работать в конкретных Жеребцово, Одинцово, Потёмкино, Иваново. И если здесь на местах не будет собственного опыта нормальной жизни, никакая программа не спасёт.
Зверев вздохнул.
— Ты всегда был упрямым, — недовольным тоном заговорил через пару секунд. — Весь в мать. Ладно, не буду тебя уговаривать. Но учти: такие предложения два раза не повторяют.
— Пусть не повторяют, — легко согласился я. — Переживу.
— Мальчишка! — вспыхнул Александр Еремеевич, но очень быстро взял себя в руки. — Хорошенько подумай, сын. Жду до конца недели. Надеюсь, ты примешь верное решение.
— Моё решение ты только что услышал.
Мне показалось, что Александр Еремеевич скрипнул зубами. Когда же заговорил снова, голос старшего Зверева звучал устало., чтобы глупый сын прочувствовал всю тяжесть родительского великодушия и понимания.
— Береги себя, сын. И будь осторожен с этим своим… экспериментом. Не все здесь в Москве смотрят на него благосклонно. И матери позвони.
— Ты тоже береги себя.
Мы повесили трубки почти одновременно. Какое-то время я сверлил аппарат задумчивым взглядом, пытаясь понять, что это было, затем покинул кабинет директора, попрощался с Юрием Ильичом и пошёл домой.
Ночью долго лежал, глядя в потолок, пока Оксана не выдержала и не спросила:
— Что, опять обкомовские фурии приезжали?
— Почти, — хмыкнул я. — Звонили. И не фурии. Отец.
Ксюша удивлённо охнула, приподнялась на локте, заглянула мне в лицо.
— Расскажешь?
— Угу, — я повернулся к девушке и рассказал о предложении отца.
— И ты отказался, — констатировала Оксана.
— Да.
— Быть может, ты об этом однажды пожалеешь, Егор, — выдохнула Оксана, глядя на меня каким-то особенным женским взглядом, от которого переворачивается всё внутри, а
