«инициатива детей», «самоуправление», «ответственность за проекты», «партнёрство с наукой»… Слово какое-то несоветское, не находите? — помощник вскинул нам меня взгляд.
— Какое именно? Наука или партнёрство? — невинно поинтересовался я.
Молодой человек ещё суровее поджал губы, что-то подчеркнул и принялся листать бумаги дальше.
— Всё это очень интересно, но есть один ма-аленький нюанс, — протянул товарищ утоняющий.
— Какой? — спросил я.
— Как Вы понимаете, товарищ Зверев, Ваша «Школа будущего» должна быть…
— Наша, — перебил я лектора.
— Что, простите? — опешил гражданин в очках.
— Прощаю, — улыбнулся я. — Школа не моя. Она государственная. И проект тоже не мой лично, он тоже государственный. Образование и Академгородок — это ведь не частная лавочка, а государственные структуры. Значит, и проект наш, общий, государственный, — терпеливо пояснил я свою мысль.
Помощник слегка порозовел от возмущения, посопел сердито, но быстро взял себя в руки и продолжил:
— Так вот… Проект «Школа будущего» — это не альтернатива социалистической советской школе, а наоборот, развитием школы, так сказать, глобализация. Нам важно, чтобы в докладе чётко прозвучало: вы… э-э-э… проект не противопоставляет себя системе, а, наоборот, помогает ей стать расширить границы, так сказать.
— Так и есть, — согласился я. — Мы не строим коммуну в стороне от государства. Школа в связке с наукой создаёт возможность взаимодействия и преемственности…
Я честно попытался разговаривать с товарищем на его же языке, но потерпел поражение.
— Товарищ… Простите, не знаю, как Вас звать-величать.
— Товарищ Прошмыгайло, — процедил помощник Филатова.
— Так вот, товарищ Прошмыгайло, совместно с товарищами из Академгородка мы работаем над тем, чтобы государство вспомнило, что у него есть дети. Да, для советских детей сделано и делается очень много, но можно сделать ещё больше и лучше. Дети — наше будущее. И от нас зависит, каким это будущее станет.
Помощник поднял на меня взгляд, поправил очки и сухо произнёс:
— Красивая фраза, товарищ Зверев, но в доклад мы её не включим.
— Почему? — удивился я.
— Слишком двусмысленно, — нервно улыбнулся Прошмыгайло. — Вдруг кто‑то решит, что государство до этого о детях не помнило.
— А лично вы как считаете? — улыбнулся я.
Помощник растерялся, затем процедил:
— Моё мнение в данной ситуации совершенно неважно. Важно, как это будет звучать в протоколе.
— Понято. Ещё вопросы будут? Или пойду, пожалуй? — я закрыл папку и принялся завязывать верёвочки.
— Товарищ Зверев, что вы себе позволяете? — возмутился Прошмыгайло. — Это вам не в деревне в сельском клубе выступать! Это обком!
— В деревне клуб деревенский, — усмехнулся я.
— Что?
— Всего хорошего, товарищ Прошмыгайло. Спасибо за помощь, — я подхватил папку, развернулся и покинул предбанник товарища Филатова, не обращая внимания на возмущение за своей спиной. На пороге обернулся и уточнил:
— Не подскажете, как пройти в актовый зал? Что? Не подскажете? Будем искать, — осторожно прикрыл за собой двери и отправился к дежурному на первый этаж, выяснять, где будет проходить совещание.
Моё выступление вставили почти под конец. Я сидел в зале, разглядывая портеры, лица в президиуме, слушал отчёты, доклады, обсуждение и ругался товарища Филатова про себя за бессмысленно потраченное время.
Сам Александр Петрович восседал на сцене в центре президиума. Сухопарый мужчина, ещё достаточно молодой по меркам партийных работников, строгое лицо, внимательные цепкие глаза. Видно было, что товарищ Филатов действительно слушает, а не просто отсиживается, ожидая конца.
К моменту моего выступления высокое собрание достаточно утомилось слушать бесконечные цифры и лозунги. Когда секретарь совещания провозгласил устало: «Слово предоставляется товарищу Звереву, завучу Жеребцовской школы, автору экспериментальной площадки 'Школа будущего», — в зале послышалось лёгкое оживление.
Я вышел на сцену, подошёл к трибуне, оглядел притихший зал и вдруг осознал, что волнуюсь, как перед самым первым своим уроком. «Отставить, Саныч, Бог не выдаст, обком не съест!» — приказа себе мысленно, уверенно улыбнулся и заговорил:
— Товарищи, в нашей стране сейчас много говорят о связи школы с жизнью, ищут пути, как увязать в одно преемственность, связь поколений, трудовые навыки, подготовку школьников к светлому коммунистическому будущему. Размышляют, как воспитать ребёнка в духе партии и советских традиций, не упустить, не допустить и прочее. В нашей школе села Жеребцово мы решили начать с простого: понять, какова жизнь детей на самом деле.
В зале раздались удивлённые возгласы, обкомовские товарищи подняли головы, уставились на меня, как на гидру буржуазии.
Я закрыл папку, вышел из-за трибуны и принялся рассказывать не о планах, структурах, статистике и правильных мероприятиях. А про то, как Ванька Мальков спорит с учителем истории и из этого спора родилась идея создать книгу Памяти, записать военную летопись села, сделать музей, собрать и написать историю каждого, кто ушёл из Жеребцова на фронт. Кто вернулся или не вернулся.
Про то, как Громова организовала общий субботник с высадкой именных деревьев, «чтобы помнили всегда своих героев». Про то, как Голубев предложил стенд «как неправильно и не по-человечески», а затем стенгазета стала настоящим школьным рупором. А на следующий год ребята хотят сделать полноценную газету, в которой юные корреспонденты будут освещать жизнь школы и односельчан.
— Мы не отменяем уроки, не отменяем базовую систему образования, — рассказывал я. — Не отменяем дисциплину. Мы добавляем к общепринятому ответственность и смысл. Когда дети сами решают, кому дежурить в теплице, а потом видят, что от их решений и действий зависит, будет ли урожай, а значит, и свежие овощи на школьном столе, — это и есть та самая преемственность. Воспитание не на словах, а на собственном примере.
Я сознательно избегал слова «свобода», заменяя его на «ответственность», «инициатива», «самоуправление в рамках социалистических ценностей». Там, где хотел сказать «дети не верят словам», говорил «дети проверяют слова делом».
Товарищ Филатов внимательно слушал, делал какие-то пометки по ходу моего вступления. В какой-то момент я встретился взглядом со школьным парторгом и директором. Юрий Ильич нервничал, но одобряюще кивнул. Товарищ Дедешко и вовсе подмигнула, глядя на меня с довольной улыбкой.
Когда я закончил, зал несколько секунд молчал. Потом кто‑то начал аплодировать, подключилась часть зала, видимо, более молодая и прогрессивная. Хлопали, как мне показалось, вполне искренне.
— Спасибо, товарищ Зверев, — чопорно поблагодарил секретарь собрания. — Товарищи, вопросы к докладчику будут?
Кончено, желающие нашлись. «Как вы решаете вопрос дисциплины при таком самоуправлении?», «Не боитесь ли вы, что дети, получив столько воли,
