Сказано на сотни страниц мелким шрифтом. Все многозначительно и ничего не понятно. Но… Мюллер, что вы так подленько втихаря ухмыляетесь. Не кривитесь. Не по вашу ли душу бегают журналистики по ущельям и высям Кордильер? А-а? Что вы на все смотрите иронично. Смерть уже не страшна? Пережили долгие спазмы. Висел бы над вами меч Гиммлера, справились бы с любой задачей. А так только людей губите впустую, в утешение своих непомерных амбиций. Бестолочи. Паразиты. Черви зловонные. Даже не знаю, какое слово для вас точнее. Все ничего.
Пустота. Наверное мы и есть настоящие сумеречные тени. Призраки. Если не способны разобраться с каким-то неизвестным одиночкой.
Нейтрализовать. Утилизировать. Самое простое, что в жизни делается и довольно дешево-убить. Кто только и как только в истории не убирал своих противников. Тысячи способов. Банальных, как тысяча и одна ночь.
Смех и только. Профессионалы. Да вы тени, призраки. Все ваше в далеком прошлом. В древнем средневековье. Скелеты высушенные в современном одеянии. Зубы только нечищенные торчат: гнилые, но еще опасные.
Зарыться надо. Закрыться. И тихо, тихо ожидать скончания своих дней.
Вот все, что вы можете. И не смотрите на меня так. Ваше дурное мнение давно уже ничего не стоит. Вы преступники: а потому неудачники. И ваше слово, как слово ассенизатора: только для очень узкого круга.
Ступайте, тени забытого прошлого. Ваше время ушло. Мне жаль всех вас, так же, как и себя.
Мюллер, Скорцени, еще двое высокомерных в погонах группенфюреров, трое в запыленных погонах штандартенфюреров, стараясь не раздражать старого босса, тихо убрались из холла. Спустились вниз в большой зал к камину. Кряхтя, охая и отплевываясь, тяжело расселись. Здесь уже сидели еще двое, помоложе, но с надменными лицами стопроцентных арийцев, при погонах, при генеральских.
— Во многом все же прав Борман, хоть и брюзжит, как висельник. В чем-то мы недостаточно упорны, не настойчивы. — Мюллер тоже жалко крутил головой и чмокал дряблыми губами.
— Отто, почему у нас ничего не получилось?
Скорцени долго сидел, не обращая ни на кого внимания. Хлебнул пива, посмотрел на всех. Усмехнулся своей несвежей, но все еще авторитетной улыбкой. Медленно заговорил:
— Наверное, шпионская наука ушла очень далеко вперед, а мы по-прежнему считаем, что наши окопы на передовой — это и есть наше лидерство по сравнению с другими странами и организациями. Мы имеем дело с профессионалами самого высокого класса, имеющими самую современную методику обучения и технику. Времена изменились очень круто: сейчас надо действовать мгновенно, без сантиментов, не озираясь ни на какие законы.
— Так ведь били уже из всех стволов. Хорошо, что о погоне к побережью не докладывали боссу. Иначе он слег бы в больничную постель.
А нас бы выпотрошил, как кур и выгнал бы на улицу, на помойку.
— Они все время опережают. Почему вы не взяли с собой наши старые винтовки. Все киношными автоматиками забавляетесь. Не по назначению оружие применяем.
— А почему вы меня об этом спрашиваете, Отто? Это я хотел услышать от вас.
— Планировали в особняке задавить массой огня. Гранат притащили несколько ящиков. Огнеметы. А они возьми и на машине. И еще на какой.
Бронированной. Что ей эти легкие автоматики. Зато они отстреливались из винтовок такой убойной силы, что наши автомобили разрывало на ходу.
Разве это война, когда у противника лучшее оружие. Вертолеты, и те. Да что говорить? — Скорцени еле поднял руку, чтобы отмахнуться. — Борману надо докладывать о совсем маленьких наших потерях. В основном гибнут мулаты, метисы. Боевики плантаторов. Пусть хоть этим успокоится.
— А почему ты мне сразу этого не посоветовал? — уже расслабленней мямлил Мюллер.
— Забылось как-то.
— Шварцкопф, а вы что? У вас тоже с памятью туго?
Старейший из генералов, сидевших в форме, ненавязчиво и спокойно отреагировал.
— Брюнер все нити операции держал в руках. Никому не доверяет.
— Да, а где он сейчас? — растерянно спросил Мюллер, крутя головой и всматриваясь в темные углы зала.
— На лайнере. Курсом на Кейптаун.
— А почему я об этом не знаю?
— Все произошло очень быстро. После погони группен-фюрер сразу же поспешил на корабль.
— И бросил людей умирать, — язвительно выдавил Мюллер.
— Нет. Подъехала полиция, медицинская помощь. Тем более, что и там монахи умудрились быстро исчезнуть в неизвестном направлении. Позже обнаружили место, где предположительно могли находиться вертолеты. Но, что они и куда? Наверное уже не узнаем.
— Вы не узнаете. А Динстон узнает. У них служба информации поразительная.
— Они легалы. Им легче.
— Легче, — согласился Мюллер. — А на корабль чего полез, старина Брюнер.
— Отслеживает раненого монаха.
— Как? — оживился эксгестаповец, — неужели одного ранили?
— Да, — приятно радовал седой группенфюрер. — Возле приюта. Думали русского пришибить: на этого наскочили. Набрали охотников подраться, своих несколько. Совсем недалеко от приюта зачем-то сцепились с каким-то дурачком китайцем. Завязалась большая драка. Тот своей метлой немало погубил парней. Ну, в его и всадил несколько пуль наш штурмбанфюрер Ганс. Но неожиданно выскочил откуда-то этот русский и буквально всех оставшихся изрешетил из автомата. В живых остались те, кто не смог сразу подняться от жестких ударов китайца. Русский успел увезти раненого в неизвестном направлении. Но утром узнали и про билеты, и про корабль. Американец помог, как всегда. Сам русский сумел остаться где-то за кадром. А так, в принципе, остальные под контролем.
Брюнер по рации будет докладывать обстановку на пароходе. Как только выйдут на русского, будут стрелять. — Из всех стволов, — не смог сдержаться в иронии Мюллер.
— Обязательно из всех, — невозмутимо реагировал говорящий. — И из гранат тоже. Ребята запаслись серьезно.
— Дай вам бог попасть, господа. Скорцени, а вы что?
Скорцени мужественно сопротивлялся стакану с вином, чтобы его не выпить раньше, чем подаст сигнал Мюллер. Но глаза жадно скользили по винной мути. Он ощущал предательскую слабость в теле, и все творимое вокруг с каждым часом его менее интересовало. Но законы загнанного братства вынуждали артачиться и светить своим немеркнущим духом.
— Стрелять! Из всех стволов! Взорвать всех их к чертовой матери.
Мы всегда так поступали. И будет очень нехорошо, если мы так не поступим вновь.
— Из всех стволов, — уже смеясь иронизировал с товарищем по партии Мюллер.
— Конечно, — опасливо озираясь вокруг, простонал Отто.
— Господа, а почему мы не пьем? В этом тухлом мире ничего так дорого не стоит, как постоянная и хорошая выпивка в хорошем кругу. Что за тема: какие-то монахи. Они вино не пьют. Значит слабы. Разве могут они в чем-нибудь сравняться с нами? Кто их знает? Никто. Только мы. И то потому, что нам навязал их этот нетипичный, непрактичный янки.
Щавлик он. Вот вино-это величественно, диспозиционно, органично, вечно. Замечаете? — И где ты, мой дорогой Отто, уже успел нахрюкаться?
— Мюллер ласково тронул коленку товарища.
— Пока вы все, господа, так несущественно и неинтересно базарили, силы солидарности перевели незримо в меня часть содержимого этих прекрасных для души и тела сосудов. Вот это и есть торжество вечности и благодушия. Ради этого стоит жить, господа.
— М-да, — неосуждающе, но посмеиваясь, качал головой Мюллер, — непотопляемый Скорцени. Может ты и прав. Пора хлебнуть по стаканчику и закусить.
Коллеги охотно и весело хряпнули по одной, приставили пыльные рукава к носам, втянули в себя столетнюю пыль с мундиров. Налили по новой. Чтоб было.
— Русские, вот пили, пили, — гнул свою бутылочную диспозицию Отто, — ни о чем не думали и выигрывали. Когда думаешь, перестраховываешься, боишься, остерегаешься чего-то, молишься вечно кому-то, время упускаешь и остаешься всегда и постоянно в большом проигрыше. А русские, — трах спирта по алюминиевой кружке и никаких сомнений: что начальник, что противник-и черт их не берет. Никого не боятся. Так и надо. Бог им помогал. Не отказывал. Выпили, перекрестились: и с богом. А стратегия? — она хороша на картах. Тактика хороша на местности. А мы здесь. Вино в бутылках. Что нам еще нужно?
Так хорошо жили. Радовались даже, — Скорцени осоловело обвел всех взглядом. — Не помню уже почему, но мы всегда радовались. Кто хочет, то живет. Кто хочет, тому никто не мешает умереть. Такова логика жизни. Так мы сделаем и с монахами. Выпьем за это господа. И ни о чем не думайте. Пусть за нас сам господь думает. Это его проблемы, его заботы. Наше дело стрелять и ни о чем не думать.
Фужеры тоскливо звякнули и содержимое, по звуку близко к унитазовому, перешло из оного в иное. Причмокнули. Занюхали. Крякнули.
