течение всего лета упражнялись в призывах держаться и побеждать. Однако внутри военного командования ситуация уже с конца июля 1918 года оценивалась как очень сложная – и, естественно, объяснялась тем, что «тыл подвел армию». Вальтер Николаи, глава военной разведки, заметил в августе 1918 года, что «война на два фронта против Востока и Запада» теперь стала «войной на два фронта против внешнего и внутреннего врага»[53]. От лидеров партий большинства в рейхстаге военные неудачи тоже скрывали или говорили им о них в завуалированном виде. Только в конце августа 1918 года военные проинформировали ведущих парламентариев о реальном положении дел; те пришли в ужас. Особенно буржуазные политики, которые после наступления на Восточном фронте под влиянием постоянной пропаганды Генштаба еще несколькими днями ранее предавались мечтам о скорой победе, отреагировали на сообщения о положении дел на фронтах ошеломленно и недоверчиво.
Между тем среди солдат, а также среди большинства населения крупных городов уже мало кто питал иллюзии о победоносном мире. Военная усталость, истощение, снижение дисциплины, разочарование, апатия и готовность к протестам характеризовали настроение как на фронте, так и в тылу. «Тут три четверти личного состава хотят, чтобы все закончилось. Как – им все равно», – так описывал настроения своих боевых товарищей один солдат в письме, написанном в начале августа 1918 года. «Настроение населения, – писал в это же время агент прусского военного министерства, – достигло такого низкого уровня, какого не видели за всю войну. Здесь еще раз стало особенно очевидно, как опасно возбуждать среди населения преувеличенные надежды на победу и мир, которые впоследствии не оправдываются». А Курт Рицлер отметил в своем дневнике о настроении в Берлине в конце августа 1918 года: «Почти все изменилось. Огромное воздействие имел разворот на фронте. Кто до сих пор больше всех кричал – дрожат сильнее всех. Двойной страх буржуазии перед революцией и поражением. О первой все говорят, за исключением социал-демократов, но никто не осмеливается говорить о втором – и даже самые трезвые не знают, что это значит. Все ужасно печально»[54]. В течение нескольких недель между началом сентября и началом ноября 1918 года политические события стали более концентрированными, чем когда-либо прежде. Главных акторов этих событий было четыре. Во-первых, конституционалистское движение, то есть левые либералы, социал-демократы и центр: их главной целью было скорейшее окончание войны в соответствии с мирной резолюцией 1917 года. Одновременно должна была начаться быстрая парламентаризация империи и разработка соответствующей конституции. Вторым актором, носителем власти, был Генеральный штаб в союзе с правыми, объединившимися вокруг Отечественной партии, а также кайзер, который действовал неопределенно и политическое влияние которого постепенно уменьшалось. Целью военного командования было, прежде всего, сохранение армии, способной вести боевые действия как внутри страны, так и за ее пределами, чтобы можно было ее использовать для восстановления стабильности существующего общественно-политического строя и власти в нем.
Все большее значение приобретал третий актор, который был непредсказуем, облик которого был еще нечеток и даже название которого было неясно: общественность? Рабочий класс? Население? После январских забастовок (если не раньше) стало очевидно, что настроение в Германии, как бы его ни воспринимать и ни измерять, все больше влияет на действия политиков и даже направляет их. Это настроение характеризовалось прежде всего однозначным стремлением к немедленному заключению мира, а «Четырнадцать пунктов» американского президента Вильсона становились все более популярной формулой этого мира. Было ясно, что, если военное командование вновь не воспользуется возможностью быстрого заключения мира и активизирует боевые действия, как это было после Бреста, это, несомненно, приведет к взрывоопасной ситуации внутри страны. Именно поэтому буржуазные партии теперь призывали руководство СДПГ войти в состав формируемого нового правительства. Только так они надеялись успокоить волнения среди рабочего класса и добиться упорядоченного перехода к послевоенному парламентскому строю. В левой части спектра влияние НСДПГ росло по мере того, как откладывалось долгожданное окончание войны.
Четвертым и, возможно, самым важным актором в эти недели между военным поражением и революцией оказался американский президент Вильсон, который своими ответами на германскую просьбу о перемирии определял внутреннюю политическую динамику в Германии, поскольку в этих своих нотах он сочетал готовность предоставить немцам приемлемые условия перемирия с требованием полного изменения баланса сил в Германии, в частности отстранения военного командования от власти и всесторонней демократизации.
Работа большинства в рейхстаге по формированию нового правительства, поддерживаемого парламентом, оказалась делом трудным и затяжным. Все были согласны в том, что надо двигаться к перемирию, но было неясно, каким образом это надо делать. Не было достигнуто согласия и по поводу состава нового правительства, которое должно было быть сформировано, и по поводу личности нового канцлера. Особенно среди консервативных и национал-либеральных политиков после сообщений о ситуации на фронтах царила растерянность: не следует ли теперь резко сменить курс и сделать ставку на национального диктатора, как предлагают некоторые? Следует ли расширить концепцию «тотальной войны» и развязать народную войну, в которую, как требовал не кто иной, как Вальтер Ратенау, был бы вовлечен каждый мужчина, способный хоть как-то держать в руках оружие? Статс-секретарь по иностранным делам Хинтце придерживался мнения, что революцию снизу можно предотвратить, только устроив «революцию сверху», вовлекая в правительство «самые широкие круги», особенно социал-демократов. Только таким образом можно было преодолеть шок от поражения и избежать восстания рабочих[55].
В этой ситуации растерянности и споров снова Генштаб взял инициативу в свои руки. Когда стало ясно, что полное поражение Центральных держав неизбежно и что уничтожение Западной армии Германии было неминуемо, если бы военные действия продолжались более длительное время, главной заботой военного командования было не допустить распространения войны на территорию империи и сохранить армию, чтобы быть готовой к ожидаемым внутренним конфликтам. Кроме того, было крайне важно не допустить, чтобы Генштаб и правых политиков обвиняли в поражении и в ведении переговоров о перемирии. Поэтому 29 сентября 1918 года Людендорф и Гинденбург потребовали от правительства немедленно заключить перемирие и начать мирные переговоры: «Не только уже не получится выиграть войну, но и, вероятно, совсем скоро нас ждет окончательное поражение. <…> К сожалению, наша собственная армия уже сильно заражена ядом спартаковско-социалистических идей. На войска больше нельзя положиться». После ожидаемого прорыва сил Антанты «эти войска с Западного фронта потеряют свой последний плацдарм и в полностью разложившемся состоянии хлынут обратно через Рейн и принесут революцию в Германию». Поэтому правительство должно незамедлительно обратиться к американскому президенту, чтобы добиться наиболее благоприятного перемирия на основе его «Четырнадцати пунктов». А вести эти переговоры, по расчетам военных, должны были партии
