В имениях Романовых и представителей аристократии местные Совдепы часто устраивали обыски и реквизиции. После такого обыска вдовствующая императрица Мария Федоровна 17 апреля 1917 г. в отчаянии записала в дневнике: «Я чувствую себя совершенно раздавленной и обесчещенной, даже хуже, чем вчера, если это вообще возможно, как будто я проснулась после жуткого кошмара. Бедняжка Ксения в полном отчаянии, все время плачет, я же, напротив, слез не показываю, поскольку возмущена и оскорблена до глубины души. Ненадолго выходила в сад, так как погода замечательная, однако ничто уже не может доставить мне наслаждения. Все порушено, настоящий кошмар. <…> К чаю была Зинаида Юсупова, преисполненная участия. Руки у нее дрожали больше обычного. Затем мы с Ксенией, Зиной и Орбелиани отправились прогуляться пешком, так как ездить мы больше не можем, ведь эти негодяи отобрали у нас весь бензин. Я смертельно устала и чувствовала себя настолько отвратительно, что едва передвигала ноги…»[188]
Вот еще одна запись в дневнике Марии Федоровны от 7 мая 1917 г.: «Ирина и Феликс были к чаю и рассказывали о тех жутких событиях, что произошли в Петербурге. Тем не менее, они оба дали понять, что доверяют Керенскому. Внушили себе, что он is the Man in his plane (человек на своем месте – англ.). В 4 часа из Петерб[урга] прибыла Соня с мужем, рассказывали обо всем, чему стали там свидетелями в это ужасное время. Они остались к чаю. Как всегда, вся семья собралась у меня за чаем. Обедали со мной Ирина вместе с Ольгой и Анд[реем]»[189].
Князь Ф.Ф. Юсупов-младший 11 мая 1917 г. сообщал великому князю Николаю Михайловичу из Крыма в Петроград:
«Обыск у [великого князя] Н[иколая] Н[иколаевича] был гораздо мягче и те, кто это делал, были даже этим удручены. [Императрица] М[ария] Ф[едоровна] сердилась и кричала. Поэтому с ней были так грубы.
Милый дядя Бимбо!
Это письмо тебе привезет Павел Демидов. Не буду писать о подробности, т. к. ты все знаешь из письма Ирины.
Чаир и Дюльбер совсем примирились с судьбой, а Ай-Тодор все еще хорохорится. Только один А[лександр] М[ихайлович] наконец понял, насколько все серьезно, и совершенно подавлен.
Вся Ялта и окрестности возмущены произошедшим и своим возмущением приносят много зла. На улицах открыто говорят, защищают и стреляют.
На днях были с Ириной в Ялте и пили кофе в кондитерской. Подошел какой-то офицер и громко, демонстративно сказал: “Ваше Импер. Высочество, разрешите сесть”. Было крайне неловко, неуместно и глупо. Среди офицеров масса таких “храбрых” людей. Мальчикам запретили ездить в Ялту; слава Богу, наконец, поняли.
Стараюсь, где только могу, объяснить бессмысленность такого поведения. В Ай-Тодоре находят поступок этого офицера очень благородным. М[ария] Ф[едоровна] вся простужена и почти не выходит. Ко всему происшедшему относится совсем как ребенок, то сердится, то смеется.
Бедная Ирина в ужасном состоянии, и я хочу ее увезти, чтобы переменить атмосферу.
Мы с ней уезжаем 28 мая в Москву, в Петроград приедем 8 июня на месяц.
В Севастополе настроение довольно хорошее, а татары с каждым днем левеют.
Очень рад буду снова тебя увидеть.
Крепко целую Феликс»[190].
Оказавшись в Крыму, Романовы иногда скрашивали свое свободное время взаимными посещениями и прогулками. Вдовствующая императрица Мария Федоровна 19 мая 1917 г. записала в дневнике: «Чувствовала себя как будто лучше. Гуляла с Ксенией и Ольгой в саду, потом была у Ольги до ее отъезда в Ялту к Барятинским. После завтрака мы с Ксенией отправились в Кореиз к Инне М[альцевой]. Осмотрели великолепный розарий, а потом посетили Юсуповых в их красивом доме. Хозяин был весьма трогателен, подарил нам по образку. Домой вернулись к чаю. Все по-прежнему»[191]. Однако в монотонную провинциальную жизнь иногда вторгались маленькие события. Вдовствующая императрица Мария Федоровна 28 мая записала в дневнике: «К завтраку были Юсуповы. Они очень недовольны тем, что их сын и Ирина сегодня уезжают в Петербург. Я передаю с ними письмо для Софии. Пару слов я еще черкнула Элле. <…> Вернулась домой к чаю, затем в 6 часов Ирина с Феликсом отбыли под проливным дождем, который продолжался весь вечер»[192].
Великокняжеская чета Александра Михайловича имела возможность изредка переписываться с родственниками в Петрограде и даже поддерживать связь с арестованной Царской семьей в Александровском дворце через знакомых, а позднее находящейся в далеком Тобольске. Но постепенно обстановка все ухудшалась. Великая княгиня Ксения Александровна в отчаянии писала великому князю Николаю Михайловичу из Ай-Тодора 21–23 июня 1917 г.: «…Ты, по-видимому, совершенно не отдаешь себе отчета, в каком положении мы здесь находимся. Вот уже скоро месяц, что мы фактически арестованы и находимся в руках <…> комитета, которому правительство нас так мило подарило. – За что и зачем – никому неизвестно. В то же время как вы все совершенно свободны, дышите и живете, как и где хотите. Но о нас совсем забыли и пальцем не пошевелили, чтобы нам помочь (великая княгиня намекает на дружеские отношения Николая Михайловича с А.Ф. Керенским – В.Х.). Ты понимаешь, что ты иначе судишь, чем мы, которых травят без всякой вины с нашей стороны и всячески отравляют жизнь. – Андрюша подвергается тому же самому и даже не имеет права видеть своих товарищей, т. к. с (арестантом) всякие сношения запрещены. Все это донельзя дико и больно, и мы все ужасно страдаем нравственно. Последние дни нам совершенно запрещено выходить из Ай-Тодора, только из-за того, что ходят какие-то послы от контрреволюции, а мы-то при чем? У нас 23 чел[еловека] команды (матросы), некоторые держат себя прилично, но есть препоганые типы <…>. Если нам тяжело и часто все это невтерпеж, то каково же бедной Маме! – Перед ней просто стыдно и что ужасно – это то, что ничем и никак ей не помочь! Видишь и сознаешь ее страдания и бессилен ее утешить, предпринять что-либо. Это ужасное наказание. <…> Можешь себе представить, что эти уроды до сих пор держат Мама письма и только вернули ей небольшую часть ее вещей. И если бы ты только видел, а как невыносимо больно и горько, что творится на фронтах. Это такой позор, который никогда не смоешь – что бы ни случилось! <…> Какое преступление со стороны правительства, что оно допустило всю эту шваль – Ленина и К° в Россию, да еще дали возможность проникнуть в армию. Как все это дико и неприятно и к чему приведут нашу бедную, многострадальную родину?!
Очень рада возвращению Ирины и Феликса. Их маленькая была очень больна желудком, и все еще слаба и худенька. – Погода чудесная, настоящей жары нет, были даже совсем прохладные дни. Сандро и дети купаются в море ежедневно. <…> Нельзя выехать за пределы Ай-Тодора без того, чтобы не довести до их сведения, куда и к кому идем. <…> Скажи Сергею [Михайловичу], что я его целую и что мы часто о нем говорим и вспоминаем. Как его здоровье? – Обнимаем тебя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
