— И ты отпустишь их на свободу?
— Да.
Наверняка этот негодяй задумал какую-то подлость. Считая меня самым опасным среди белых и желая от меня избавиться, он выбрал такой вид борьбы, в котором индейцам нет равных, и против меня он, конечно, выставит настоящего мастера. Не раздумывая, я ответил:
— Согласен. Определим условия и выкурим трубку мира, а потом начнется поединок.
— Вы с ума сошли, сэр, — не выдержал Хокенс. — Я ни за что не позволю вам совершить эту глупость. Никакого поединка не будет!
— Это вовсе не глупость, дорогой Сэм!
— Глупость и вздор, каких свет не видывал. В справедливой и честной борьбе шансы должны быть равны, а здесь что происходит?
— Здесь все в порядке!
— А я думаю по-другому. Вы когда-нибудь дрались на ножах?
— Нет, никогда.
— Я так и знал! А ведь против вас выйдет мастер. Ладно, не о себе, так о других подумайте! Если вас убьют, погибнут и апачи.
— Но если я одержу победу, апачам сохранят жизнь и вернут свободу.
— Неужели вы в это верите?
— Да, потому что сейчас мы выкурим трубку мира, а это имеет силу клятвы.
— Даже черт не поверит клятве краснокожего, задумавшего подлость! Но даже если и допустить, что это будет честный договор, то как вы… как вы, гринхорн…
— Может, хватит, дорогой Сэм, называть меня гринхорном? — перебил я. Ведь вы уже не раз убеждались, что гринхорн тоже кое-что умеет!
Дик Стоун и Билл Паркер поддержали Сэма, но им не удалось меня переубедить. В конце концов Сэм с неохотой вынужден был сдаться:
— Ладно уж, ладно! Пробивайте своим твердым лбом хоть десять, хоть двадцать стен, если вам это нравится. Пусть будет по-вашему. Но я лично прослежу за тем, чтобы борьба была честной, и пусть пеняет на себя тот, кто нарушит правила! Моя Лидди отправит его прямиком на небо, так что он повиснет среди туч, разорванный на тысячу кусков, чтоб мне лопнуть!
Мы начали обсуждать условия поединка. Решено было начертить на песке восьмерку, то есть фигуру, состоявшую из двух кругов, касающихся друг друга. Каждый из противников занимает свой круг и не смеет переступать его границ. И никакой жалости — бой должен вестись до непременной смерти одного из нас. В то же время товарищам убитого запрещается мстить за его смерть.
После того как мы оговорили все условия, я велел развязать Тангуа, и мы выкурили трубку мира. Потом мы освободили и двух пленных кайова, и краснокожие отправились к своим, чтобы известить их об ожидаемом развлечении.
Старший инженер Бэнкрофт и геодезисты пытались отговорить меня от поединка, но я не обращал на них внимания. Дик и Билл хотя и тревожились за меня, но воздерживались от упреков. Хокенс ворчал, скрывая беспокойство:
— Надо было придумать что-нибудь другое, а не соглашаться на этот явный обман, сэр! Я всегда утверждал и сейчас повторяю, что вы человек легкомысленный, невероятно легкомысленный! Ну какая вам польза от того, что вас зарежут? Ответьте, если можете.
— Разумеется, никакой.
— Ох, вы только и знаете, что злить меня, и я начинаю жалеть, что не подружился с более солидным человеком.
— Вы на самом деле переживаете за меня, дорогой Сэм?
— Еще бы! Что за дурацкий вопрос! Вас ведь наверняка укокошат. А я что буду делать на старости лет? Что? Я вас спрашиваю! Мне совершенно необходим гринхорн, чтобы учить его уму-разуму! А с кем я буду препираться, если вас угробят?
— Ну, думаю, с каким-нибудь другим гринхорном.
— Вам легко говорить, а где найдешь другого такого безнадежного гринхорна! Но я вас предупреждаю, сэр, если с вами что-нибудь случится, попомнят меня эти краснокожие! Да я им… Да я их… Сэр, тут у меня одно сомнение возникло. Насколько я успел вас узнать, принципы у вас того… слишком гуманные, вам трудно решиться на убийство. Оглушить — другое дело. Так вот, не думаете ли вы пощадить своего противника?
— Я? Ну, как сказать… гм!
— Гм? Сейчас не время издавать какие-то странные хрюкающие звуки. Вы будете драться не на жизнь, а на смерть!
— А если я его раню?
— Вы уже слышали, рана не в счет, надо противника обязательно убить!
— Я думаю о такой ране, которая лишит его возможности продолжать бой.
— Какое это имеет значение? Вас все равно не признают победителем и выставят другого противника. В условиях поединка ясно сказано, что побежденный должен умереть, непременно умереть! Слушайте меня внимательно, юноша: если вы только раните противника, вам придется добить его, нанести последний удар просто из жалости. И никаких гуманных принципов! Кайова разбойники, и именно они виноваты во всем. Началось с кражи лошадей у апачей, помните? Убивая одного из этих негодяев, вы спасаете жизнь многим апачам, а если вы его пощадите, апачи погибнут. И еще. Скажите мне одну вещь, только откровенно. Вы случайно не падаете в обморок при виде капли крови? Успокойте меня!
— Для вас так это важно, Сэм? Не волнуйтесь. Я не собираюсь быть снисходительным к противнику, потому что и он не пощадит меня. Я должен спасти жизнь многим людям. Это будет настоящий поединок.
— Прекрасно! Вот умные слова! Теперь я спокоен, а то было такое ощущение, словно я отдаю на заклание собственного сына. И все-таки, лучше бы мне самому взяться за нож. Может, позволите, сэр?
— И речи быть не может, дорогой Сэм! Во-первых, я, откровенно говоря, думаю, что лучше уж погибнуть несуразному гринхорну, чем опытному вестмену, вроде вас, а во-вторых…
— Ну, будет! Кому нужен такой старый хрыч, как я, тогда как вы, молодой…
— Ну, ну, будет! — прервал я его точно так же, как он меня. Во-вторых, это вопрос чести, и я никому не позволю заменить меня в поединке. Да и вождь не пойдет на это. Он жаждет моей крови.
— Вот это никак не укладывается в моей голове! Он действительно ополчился на вас, именно на вас. И все-таки я надеюсь, наша возьмет. А сейчас — внимание! Идут!
Индейцы медленно приближались. Их было меньше двухсот человек, потому что многие остались сторожить пленных. Тангуа провел их мимо нас на заранее выбранное место. Индейцы встали в круг, заняв три его четверти и оставив нам, белым, одну. Когда мы встали на свое место, вождь подал знак. Из рядов краснокожих вышел воин атлетического сложения. Все оружие, кроме ножа, он положил на землю и обнажил тело до пояса. Увидев его великолепный торс, все подумали — плохо мое дело. Вождь вывел его на середину круга и, с трудом скрывая торжество, провозгласил:
— Вот это и есть Мэтан-Аква, Нож-Молния, самый сильный воин кайова. Его нож еще не знал поражения. От его удара враг валится, точно сраженный молнией. С ним будет драться бледнолицый, Шеттерхэнд.
