Михалыч ткнул пальцем в бутыль, которую они пользовали.
– А минералка? – из любопытства спросил Поздняков.
– Вода из-под крана, – размачивая сухари, отозвался Михалыч. – Очень ходовой бизнес, себестоимость-то почти нулевая. Вода и немного добавок. Соль, сода. Ты, кстати, не боишься такую пить? Некоторые дизентерии опасаются, так они только кипяченую уважают.
– Я? – Поздняков вздрогнул, вспомнив про дневник Завацкого, – кажется, в «коктейле» Вербинского была и дизентерия… Или нет?
И тут же все проблемы тяжелым грузом навалились на плечи. На какое-то время забывшийся Сергей словно очнулся. Вернулся к действительности.
– Не бойся, – махнул рукой Михалыч, по-своему истолковав молчание гостя. – Минералку пей. Все равно, если б в ней что-то не то было, в Москве куча народу перемерла бы. Бутылки эти в сотнях ларьков продают, так что проверено на практике: пить можно. Никакой целебной силы в ней нет, но вода – она и на свалке вода.
– По телевизору говорили, бомжи собак едят, – грустно пошутил Сергей. – А ты тут сервелатом закусываешь, почти король…
– Я не бомж, – ответил Михалыч, наливая себе новую порцию. – Я хоумлесс. Во как. В переводе с английского: бездомный. Или, если чуть напрячь воображение, можно перевести так: потерявший дом, лишившийся дома. Да и вообще, неправильно все это. Ну какой я без определенного места жительства? Вот мой дом! Совершенно определенное место жительства! А что касается собачек…
Михалыч странно ухмыльнулся.
– Случается, едим. Как плохо с конфискатом становится – так приходится на собачек переходить… Знаешь, французский коньяк не каждый день вываливают. Все-таки, раритет.
– «Моветон», «хоумлесс», «раритет», – повторил беглец. – Ты кто, Михалыч? Бывший профессор?..
– Почти, – улыбнулся Михалыч, – я, Сережа, раньше философию в институте преподавал. – Лицо хозяина «особняка» вдруг изменилось, потемнело. Он налил полный стаканчик, опрокинул жидкость в глотку. – Философию…
– А потом? – осторожно спросил гость.
– От семьи ничего не осталось…
Хозяин дома помолчал, Сергей его не торопил.
– Мама умерла, – теперь Михалыч говорил коротко, отрывисто. Видно было: ему трудно вспоминать то, что он долго старался выкинуть из памяти. – Умерла, да… Времена изменились, философия стала никому не нужна. В институте платили копейки. Жена ушла. Один я бедовал.
А тут эти объявились… «Черные риелторы». Один я был, в смысле квартиры, вот и насели… Вроде не дурак – все знал, все понимал. Хотел поменьше хату, чтоб и платить за нее легче было, и на черный день что-то отложить… А так дело подстроили, вывернули, что остался вовсе без квартиры. Выселили в сланцевскую коммуналку. Это не здесь, городок такой в Ленинградской области.
– Так ты питерский?! – удивился Поздняков. – Ничего себе! А как на московской свалке оказался?
– А вот так и оказался, – хмуро ответил Михалыч. – Как понял, что надули меня, пошел к чиновникам и юристам, которые сделку по квартире визировали. Помню одного. Говорю ему: «Мил человек! Ты глянь, что получилось. Обманули, без квартиры оставили…» А он в лицо рассмеялся, не стесняясь. Мол, езжай, придурок, в Сланцы, доживай свой век. Радуйся, что жив, на двух ногах ходишь. А про квартиру забудь, не твоя она…
Так и получилось, что вместо «двушки» в Озерках стал я обладателем девяти квадратных метров в сланцевской коммуналке. Знаешь, Сережа, пока у нас такая власть – не будет страна жить по-человечески. Мы все норовим к Европе приобщиться, мним себя цивилизованными, правильными. Чиновники об успехах рапортуют. Тьфу! Я тогда – переселили ведь – прошелся по Сланцам. Там в конце, за городком, кладбище. На нем – кресты свежие, без имен и фамилий. Знаешь, сколько? У меня было время посчитать, побродил я по рядам. Почти две с половиной тысячи человек умерло в сланцевских коммуналках – одиноких, никому не известных, забытых всеми. А квартиры их отошли в собственность аферистов. Можешь себе представить, сколько боли и зла?
Поздняков выпил полный стакан – вслед за хозяином. Не закусывая.
– Такая вот у нас страна, Сережа, – вздохнул Михалыч. – Вернее, это не страна. Чиновничий аппарат, с него все начинается. Ловили бы жуликов да расстреливали – показательно, поставив к стенке, – быстро бы все это прекратилось. Вот, говорят, раньше террор был, люди хорошие при Сталине пропадали. Но нет у нас в стране закона, Сережа. Раньше хорошие пропадали – а теперь все подряд.
– Это точно, – вспомнив о себе и Яресе, вздохнул Поздняков.
– Ну вот, – продолжил хозяин, – посмотрел я на кладбище. Тошно стало. А вокруг меня – старики. Униженные, с глазами, полными слез. Они страну поднимали, Магнитку строили, Днепрогэс, БАМ. Войну на плечах вынесли. А их – вот так вот. И ни одна чиновничья сволочь не хочет о людях подумать. Страна – это не чья-то прибыль в кармане, это граждане. Здоровые, уверенные в завтрашнем дне. Вот пока в России такой порядок, как сейчас, будем «мы» и будут «они». Мы – это люди. Люди, на которых все держится, на которых страна стоит. И «они» – те, кто на чужом горбу. На костях. Слезам чужим радуются. Праздник у них вечный…
– Не выдержал ты, – понял Сергей. – Не смог там жить, да? Уехал?
– Слышал притчу про слепого старика? – осушив стаканчик, поинтересовался бывший преподаватель философии. – Впрочем, быстрее рассказать, чем мучить глупыми вопросами.
…Сидел как-то слепой старик на улице, неподалеку от хорошего бизнес-центра. Охрана близко не подпустила, он в сторонке примостился, со шляпой и табличкой, на которой какая-то добрая душа написала: «Я слепой. Пожалуйста, помогите».
Мимо проходил человек, у которого в душе не все очерствело. Остановился возле инвалида, заглянул в шляпу. Там лежало всего несколько копеек. Вздохнул он, кинул пару купюр. А потом – еще раз поглядев по сторонам – вдруг присел на корточки, достал маркер, вывел на другой стороне таблички новые слова, крупными буквами. И скрылся в здании – ушел в офис, работать.
Вечером, закончив трудный день, он вновь прошел по улице. Слепой старик по-прежнему сидел у стены. Нищий узнал утреннего благодетеля – по походке, ведь у многих слепых невероятно развит слух.
«Спасибо тебе, добрый человек, – сказал инвалид. – Но все же я хотел бы узнать: что именно ты вывел на табличке?»
Прохожий улыбнулся. Шляпа слепого была полна денег – не только железных, еще и бумажных.
– И что же он написал? – не выдержав, Поздняков перебил рассказчика.
– «Скоро весна, но я не могу ее увидеть».
– Да, – почувствовав, как по спине пробежал холодок, ответил Сергей. – Заметив такую табличку, и я б оставил деньги старику…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
