Только время они показывали самое разное – какое закажешь. Хоть московское, хоть лондонское, хоть парижское. Часовые механизмы бодро отсчитывали секунды, и каждый «аппарат» был уверен, что лучше других хронометров знает, который сейчас час…
Это выглядело дико, неестественно. Странный запах гнили и резины, мешавшийся с бодрым стуком часовых механизмов. Чуть ли не двести хронометров в хижине из автомобильных покрышек. Домике на свалке, где время давно остановилось, а часы по-прежнему яростно спорили, кто из них прав…
«Абсурд, – подумал Сергей, разглядывая тикающую стену. – А мало ли в нашей жизни такого абсурда?..»
Он вышел из домика на «улицу». Вдохнул полной грудью, закашлялся.
Михалыч зашевелился, открыл глаза. Пристально посмотрел на гостя, видимо, припоминая: кто это? Наконец взгляд хозяина домика стал осмысленным. Обитатель свалки шумно выдохнул, сел в кресле ровно. Поздняков примостился напротив хозяина, поставил локти на стол.
– Пойду я, Михалыч? – спросил он. – Пора мне… Хотел дождаться, когда проснешься, спасибо сказать. За угощение. Да вот, видишь, ненароком разбудил…
– Ничего, – оскалился обитатель свалки. – Потом еще покемарю. Ты, Сережа, извини меня. Я тут подумал…
«Когда успел? – мелькнуло в голове у Позднякова. – Спал ведь…» Гость невольно улыбнулся.
– Ерунды я наговорил, – продолжил Михалыч. – Выпили с тобой, посидели хорошо. Да, видишь, спросил ты о больном, вот я на пьяную голову и потерял контроль. Наболтал плохого, про людей. А в жизни всякое бывает. Не надо, чтоб твое сердце было наполнено черным. Понимаешь? Не у каждого ведь так выходит, как у меня. Давай выпьем на дорожку, да еще одну историю расскажу, на память.
Михалыч медленно, с трудом, поднялся. Разлил по стаканчикам остатки коньяка – собеседники как раз «приговорили» бутылку. Но Сергей не чувствовал никакого опьянения, только прилив энергии. Хозяин домика выпил, глянул на гостя и начал:
– Переселили меня в Сланцы, в тамошнюю коммуналку. Много комнатенок в той квартире было, все убогие, маленькие. Люди по-черному пили, кто помоложе. Наверное, от безнадеги, не видели никакого выхода. Старики все больше прошлое вспоминали, переживали, как несправедливо с ними обошлись. Даже те, кто изначально в Сланцах обитал – кого из города не вывезли, – и те затаили обиду на власть, на несправедливую жизнь.
В общем, там легко было сойти с ума – вокруг витала аура зла и боли. А у нас во дворе кот жил. Обычный, беспородный, только жизнь его здорово потрепала, как и людей. Когда-то он потерял часть хвоста – остался лишь короткий обрубок. Левое ухо было порвано, срослось плохо. Один глаз из-за шрама не открывался, а только щурился. Бывало, смотришь на кота, а он на тебя. И кажется – будто зверюга в тебя целится. Только ружья нет.
На самом деле кот этот был добрый. На людей никогда не злился, хотя его не жаловали. И звали его – Уродом. Не Васькой, не Барсиком. Да, впрочем, выглядел он страшно, сам понимаешь.
А он, может, и понимал, что слово оскорбительное, да на людей не обижался… Когда кричали «Урод!», мяукал в ответ, пытался вилять обрубком хвоста, даже бежал навстречу. Чуда все ждал… Только детям было запрещено к нему прикасаться, а те, кто постарше, на него шикали.
Случалось, его обманывали. Подзывали к себе, а вместо еды водой из ведра окатывали. Помню, часто думал тогда: почему мы такие злые? Хотим, чтоб к нам относились по-человечески, чтоб понимали наши проблемы, а с теми, кто слабее, – жестоки и беспощадны.
Кот, когда его поливали, терпел. Прижимал уши и покорно мок. Бывало, даже терся об ногу, мяукая. Словно извинялся за то, что такой некрасивый, никчемный, что вызывает у людей ненависть. Он получал пинки, его выгоняли из прихожей, будто вымещая всю накопленную злобу – за несправедливость нашей жизни. Один раз бедняга хотел войти в дом, попросить на кухне еды, но ему прищемили лапу дверью.
Он потом хромал, лапа заживала медленно, но все равно прощал людей, тянулся к ним. И, словно в наказание за то, что он такой беззлобный, кто-то натравил на Урода соседских собак. Кот не смог убежать или запрыгнуть на забор – подвела больная конечность. Я был в комнате, услышал его крики, почти человеческие. Выбежал на улицу, отогнал дворняг – озлобленных, грязных. Из породы тех, что стадом готовы облаять каждого встречного – прячась под забором. Но никогда не полезут в драку с сильным противником.
Урод лежал в луже крови, неподвижно. Знаешь, я вдруг подумал – он такой же, как мы. Как я, как все сломленные жизнью обитатели сланцевских коммуналок. Только не умеет ненавидеть… Поднял его на руки, осторожно, бережно. Нес домой, очень боясь, что причиню боль, ведь он ужасно страдал. Вошел в комнату, сам не зная, что делать. Он хрипел и задыхался. Я сел на стул, аккуратно положил его на колени. Попробовал погладить по голове, опасаясь, что причиню новую боль.
А Урод вдруг попытался замурлыкать. Да! Он не хрипел и не выл, он пытался мурлыкать! Благодарил за то, что приласкали. Человек дал ему капельку тепла, пусть и перед смертью – зверь пытался благодарить за это чудо, забыв о собственной боли.
Кот умер у меня на коленях. Потянулся головой, потереться о ладонь. Вытянулся в полный рост и замер. Больше не дышал, я перестал чувствовать, как бьется его сердце.
Потом я долго сидел неподвижно, с мертвым котом на коленях. Все думал о нас, людях. О том, как мы относимся друг к другу, да и не только друг к другу – просто к тем, кто слабее. Этот зверь, которого люди звали Уродом, – несчастный калека, всю жизнь искавший хоть капельку тепла, хоть одно живое существо, которому был нужен, – открыл мне что-то очень важное. Я вдруг прозрел: у многих из нас все нормально с физической оболочкой, с телом, но жестоко искалечена душа. Урод – так сегодня можно сказать почти про каждого.
Я похоронил его, как человека. Взял лопату, унес на окраину кладбища с тысячами безымянных крестов. Выкопал яму, опустил вниз искалеченное тело и…
На следующий день я уехал оттуда. Понял, что мне там нет места. Вот так в конце концов и оказался здесь…
– Давай выпьем еще, – предложил Сергей. – Тошно на душе, Михалыч. Тошно от всего, о чем ты говоришь. Нет людям жизни в нашей стране. Нет, как ни крути. Нет места. Всех доведут, всем душу искалечат… Горько, хоть ложись и помирай.
Михалыч сходил в домик, принес еще одну бутылку. Они выпили, закусили колбасой.
– А я тебе это к тому рассказываю, чтобы ты не оставлял места для злобы в своей душе… – отвечая на слова гостя, сказал бывший философ. – Не бери с меня пример. Так сложилось. Все потерял, вот и пробивает иногда.
– И я все потерял… – с горечью отозвался Поздняков. В который уже раз у него защемило сердце. Сергей закрыл глаза, стиснул зубы. – Все потерял…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
